Чтение онлайн

Дрогнул Болот, но все же принялся отвязывать лыжину и с левой ноги.

Пока отвязывает, подивимся на его лыжи. Полозья их, подбиты хвостами выдр, жалко было тратить дорогой мех, зато лыжи получились быстрые: сохатого или там оленя, если проходили недавно, догнать можно; и столько пробежать от восхода до заката, сколько на других лыжах и за два дня не одолеешь...

Отвязывает Болот лыжину, руки дрожат, не заметил, как сдвинулся к краю ямы, оскользнулся, ухватиться не за что, упал, свалился, полетел вниз!

— Мама-а-а! Алтай мой! Помогите! — закричал.

«Все. Вот где мой конец. Значит, не видать мне света белого, не услышу отца с матерью, жену больше не приласкаю, сына с дочкой не пожалею!»

Долго ли, коротко летел Болот, но упал он на что-то мягкое, пушистое, теплое. Ощупал себя — руки-ноги целы, даже царапинки нигде нету. Огляделся — лежит он, оказывается, меж крыльями на огромной птичьей спине, а сверху, в далекой высоте, будто в юрту через дымоход, круглый глаз светлого неба смотрит.

Думал, думал Болот и понял: упал он в гнездо великой птицы Улу. Вспомнил он слова старого сказителя; «Есть великая птица Улу. Облетает она луну и солнце, облетает все звезды вселенной, расставляет их по местам, смотрит за порядком в мире. А зимует великая, птица в горах голубого Алтая, поскольку Земля — средоточье вселенной, и с первым раскатом грома Улу улетает снова в Айлаткыш — в просторы вселенной...»

Многие видели, как в начале зимы прилетает на Алтай великая птица Улу. Многие видели, как отправляется она с первым вешним громом в свой неизменный путь по вселенной. «Летит, сияет вся, — люди рассказывали, — хвост длинный, так и развевается, словно пламя...» Но никто не набредал на то место, где зимует птица. Может быть, кто-то и рассказывал об этом, да Болот мимо ушей пропустил, так или иначе — не помнил он ничего.

«Одному отсюда не выбраться, — думает охотник, и сама собой простая мысль ему приходит, — с птицей надо выбираться, ухватиться покрепче, а когда она чуть-чуть поднимется над ямой, тут и прыгать».

Лежит Болот, слушает: великая птица тихо дышит во сне.

Но как продержаться, как дождаться первого грома? Чуть ли не полгода надо сидеть! Где найти столько силы, выдержки, спокойствия, терпения?

А выдержать надо! Да и чего тут, если поразмыслить, трудного? Лежи-полеживай, спи себе, отдыхай... Ну, чем не благодать? Наохотился, набродился по тайге, по горам, натрудил руки-ноги, жилы все вытянул, И замерзал до полусмерти, и над пропастями висел, и чудом от камнепадов спасался... Что говорить!.. Трудно. Да и дома не лучше. Только и слышишь нытье, ворчанье, ругань жены. Начнет с утра и пилит, и скребет душу: «Дети выросли, сына женить надо, для дочери пора приданое собирать, а у нас все не так, как у людей, — того нету совсем, да и этого тоже немного...» И обязательно скажет, что соболей и выдр, добытых мною, мало, что ворс их не так блестящ, что не мешало бы добыть хотя бы с десяток бобров, нашел же их Керем из рода Кобяк... И все хает и хает — и мясо-то я с охоты приношу тощее, ни жира, ни костей мозговых, и рыба, которую я поймаю, невкусная.

«А все почему? А все потому, что ленивый ты! Вот заночуешь в тайге, а под спиною у тебя сучок окажется, так ты всю ночь крутиться на нем будешь, переворачиваться с боку на бок. А подняться да выбросить этот сучок — этого тебе даже и в голову не придет, ведь лень-матушка раньше тебя родилась! И что я только думала? Лучше бы вышла за Керема из рода Кобяк. Кобяки многочисленны, уважаемы, и скота много, и достаток во всем, не чета твоим Очы, просто — никакого сравнения. Ну что у тебя есть, что? Только что смолоду красивый был... Так теперь и того нет — сморщился, утоптался, хмурый всегда...»

Эх жена, жена!.. Уж и люди про тебя говорить стали: «Что это нынче не слыхать Ай-Билдирлу, не звенит ее голосок, как молоток об наковальню?» — «Так ведь нынче Болота нет дома, ругать ей некого!» Глаза бы не смотрели на такую женщину. Все бы отдал, лишь бы убежать от нее подальше...

А здесь... Тепло, мягко, покойно... Лежи себе, сколь душа пожелает. Может быть, сам бог Ульгень сжалился, смилостивился над тобой, горемыкой, и даровал это мягкое ложе, это теплое жилище?..

Однако хорошо, что лыжи остались там.

Найдет их кто-нибудь там, узнает, чьи они, и отнесет сыну Солоон-Мергену. С такими лыжами не стать охотником — грех и позор. Вот и пойдет по следам отца Солоон-Мерген, имя свое — Меткий Стрелок — оправдает... А о дочери стоит ли беспокоиться? Уйдет в чужую семью, там ее прокормят... И обо мне некому помнить. Разве что опечалится Шелковая Кисточка моя — Торко-Чачак. Ее, статную милую девушку, просватали родители за десятилетнего сопляка, сказали; «Камень должен лежать там, куда его бросили, — девушка должна жить там, куда ее отдали». Видите ли, семье свекра понадобилась работница, а ждать, пока сыночек вырастет, долго. Некогда ждать. Вот она, Шелковая Кисточка, и вывешивала на прясло овчину — будто бы для просушки, а значило это, что Болот сегодня может заглянуть к ней, никто не помешает...

Так дни проходили за днями. Ни жарко Болоту, ни холодно, лежит и усталость его не берет, и голод не томит, и до ветру не хочется. Днями спит, поскольку нечего разглядывать в пустом небе, а ясными ночами глаз не сводит с круглого проема, отмечая про себя — когда и какая звезда появляется.

И думает охотник Болот из рода Очы. И думает много.

Чего только не взбредет в голову, когда нечем заняться! Думает Болот — как устроен мир, в чем его сущность, вспоминает людей, с которыми встречался, чем они живут, в чем их радость и горе? И сам он. Болот из рода Очы, зачем жил и живет? И, главное, в чем же смысл этой жизни?..

Великая птица Улу спала спокойно, безмятежно. Однако в последние дни по временам стала подрагивать, встряхиваться и сонно крухать — голос пробовать. Видно, скоро проснется.

«Нет, нет, до этого еще долго. Так долго, что и не дождаться!»

Вот уже и лицо жены Ай-Билдирлу смутно и редко появляется в памяти. «Пусть забывается, — думал Болот, зажимал уши, зажмуривался, точно от удовольствия, — хорошо-то как! Пусть хоть лопнет — не найти ей меня! Разве только большого шамана попросит. Он-то узнаёт, где я теперь... Но и тогда жене не вытащить меня из этой ямы. Эх, а шаман, он ведь все приданое дочери вытянет!.. Жалко, как жалко! Я столько лет добывал, он — за полдня утащит... Но пусть теперь жена ворчит, пусть кричит, что лучше бы она вышла замуж за Керема из рода Кобяк. Помыкается без меня, сразу поймет — каково оно без мужа... А вообще-то, кто ее знает? Может быть, она уже снова вышла замуж? Если мужа всю зиму нет, то и ждать нечего — замерз в горах. Нет, нет, зачем она Керему — у него и так две жены... Но ведь где две, там и третья — не помешает... Ну и пусть идет к Керему, пусть...»

Проснулся однажды Болот среди белого дня и видит — в яме вдруг на миг потемнело, вверху крылья зашумели, это стая птиц перелетных кружок неба закрыла.

«Возвратились, слава богу. Но до первого грома еще далеко».

«Да пусть он никогда не наступит — день первого грома, — горько думает Болот. — Никогда! Если так думать — время скорей пойдет. Иначе не обмануть его, проклятое время! И вспоминать надо только плохое — и про жену, и про детей, и про всех людей, и про все на свете. Только так можно обмануть свое сердце...»