Чтение онлайн

Что думал, то и написал. Положил в конверт, запечатал и отправил мне с пометкой: «первое письмо из провинции». Жди, мол, второго, пятого и сто сорок первого. Он обещал писать едва ли не ежедневно, но я знал Фердинанда и понимал, что в лучшем случае послание будет сваливаться на меня раз в месяц.

На предпоследние деньги он снял у Совета пресловутых Старост бывшую избушку под классное помещение. Лежал на соломе и лениво гонял мыслишки. Неожиданно пришли ученики с ломиками. И побили учителя, чтоб тому, падле очкастому, неповадно было.

Забитый Фердинанд лежал на соломе и мужественно думал о смысле жизни. Мир менялся на глазах. Непонятное надо было осознать, прокрутить в себе, прийти к новым выводам. Полежать сутки в недеянии и переосмыслить. Времени хватает, он образован и способен понять. Однако ночью избушку подожгли, и хороший в принципе человек сгорел вместе с домашней утварью.

Стать национальным героем не так уж трудно.

Иван Ратоборов стал им только по двум причинам: во-первых, он никогда не носил с собой часов, во-вторых, он был сумасшедшим. Вот и все. То, что он жил в картонной коробке на острове, а промышлял собиранием бутылок, окурков и недожеванных хлебных корок, к его восхождению почти не относится. Для великого успеха достаточно быть сумасшедшим, не носящим с собою часов.

Он мог их если не купить, то украсть. Так легко ударить бутылкой по голове любого прохожего, а затем снять часы с лежащего и неподвижного. Подобная авантюра не составляет труда, тем более для него: Ратоборов всегда ударял бутылкой, когда нечего было есть (двоих невзначай убил, но это тоже не касается будущей славы). Однако он никогда не снимал часов. Ему нравилось жить без них. Ему нравилось ходить по улицам от рассвета до полуночи и спрашивать у прохожих «который час?»

Когда просьбу выполняли, Ратоборов говорил благодарное «пожалуйста» и шел дальше успокоенный и счастливый. Однако через полчаса беспокойство начинало томить: оно росло, закипало и становилось раздирающе невыносимым. Тогда он останавливал очередного мимо идущего и задавал вопрос. Если ему сообщали время, он опять говорил «пожалуйста», а если не отвечали, то секундно зверел. Он сразу бил человека ногами в живот, не дожидаясь от него извинений. Когда человек падал, Ратоборов вставал ему правой ногой на горло. А если он видел, что вокруг начинала собираться толпа, то стремительно убегал. Так он прожил в безвестности около года.

Но однажды случился ясный весенний день, когда он шел, не чувствуя земли под ногами и неба над головой. Он шел сам не свой и сам непонятно чей, опьяненный, как алкоголик, но Ратоборов не пил — он был двинут в голову наступившей весенней погодкой. Ах, думал он. Ох, думал он. Вашу мать, думал он. И еще многое думал он. Он любил поразмыслить, родившись философом картонной коробки, хотя многие не понимали его, называли паршивым псом, а самые безжалостные сограждане без сочувствия травили его ментами.

Но он явился на свет гордой личностью и обладателем сильной фамилии Ратоборов. В детстве его мало понимали и за фамилию звали боровом. Теперь звали по-другому, а он не обращал на слова внимания, потрясенный явлением Весны до глубины своей бесхитростной и детской души. Так он шел по талому снегу и не знал, что сегодня дойдет до Истории в хорошем понимании этого слова. На языке обывателей разбить голову об асфальт — тоже в некотором роде попасть в историю… Но Ратоборова, как мы помним, ждало настоящее.

«Который час?» — привычно спросил он у встречного человека. Тот промолчал. Иван начал злиться. «Который час?» — повторил он с затаенной угрозой. Встречный сохранял тишину. Встречный был памятником. Но Ивана, конечно, не интересовпли нюансы. «Который час, сука?» — заорал он и плюнул в лицо молчаливому. Отсутствие ответа возбудило его.

«Тварь, хренопуп, мурлодер», — кричал он, сбивая в кровь кулаки о камень. «Тебе все можно, да, тебе все можно? — орал он. — А я тоже человек.» Общение не заладилось. Пустобес! Ебелдос! Хренятник! Наш герой умел выражаться сильно и по-мужски. Шизомет оттурбаненный! Процессор! Дуровей! Ратоборов кричал, Ратоборов бесновался, Ратоборов выражал себя в слове, не ведая, что слово есть логос, а логос есть божество, а божество есть… Хренятник! Получил, да? Выпал в осадок? Утрись, сопельмейстер хренов… Однако пустобес стоял мужественно. Да ты жид эсэсовский! Подонок не реагировал. Да ты у нас комсомольский сыч! Мурлодер проявлял каменную выдержку, потчуя Ивана нечеловеческими порциями презрения. Хвостохер, помелюк, морковник, семичлен, параш немытый, гондурасаво отродье…

Сотворив десяток грязных снежков из мокрого снега, Ратоборов закидал ими молчаливого. Тот даже не матернулся. Тогда Ратоборов решил унизить его всерьез.

Невзирая на людей и погоду, он расстегнул ширинку, извлек на свет последнее достояние пролетариата и окатил беззащитные ноги памятника струей своей прозрачной мочи, благо его способности дали такую возможность. Довершив задумку, он отошел и посмотрел на содеянное. Совершенное показался ему Совершенным.

Люди вокруг ругались. Люди восхищались. Люди плакали. Рыдали. Смеялись. Стояли как вкопанные. Бегали как оглашенные. Кто-то сошел с ума. Кто-то поумнел. Кого-то от увиденного стошнило. Таких, кстати, было много. Кто-то почему-то заблеял. Кто-то начал цитировать стихи. Кто-то принялся мастурбировать. Таких тоже объявилось немало. Двое зааплодировали. В ответ трое достали ножи, а один — старинный двуручный меч.

Кто-то решил, что он умрет от увиденного. И кто-то действительно умер. А кто-то решил, что от увиденного он воскреснет к настоящей и цветной жизни, к той жизни, которая только и достойна называаться таким замечательным словом Жизнь. И кто-то в самом деле воскрес. Наверное, взамен тех, кто умер. Так было. Все это произошло — с последующим занесением в протокол. Туда попали все: и плакавшие, и хохотавшие, и блевавшие, и ножи доставшие, и умершие, и воскресшие, и черт знает какие, и те, о которых ничего не знает даже сам черт. Одним словом, многие. И Ратоборов в их немалом числе. Только он, в отличие от других, успел еще вовремя убежать, бросив людей вокруг опозоренного памятника.

Суть в том, что памятники простым людям не воздвигают. Как и все памятники, он был поставлен Великому Человеку. Даже не просто великому, а Величайшему в этой стране. Так, по крайней мере, утверждала официальная пропаганда.

На следующий день выяснилось, что страна и официальная пропаганда все-таки разошлись во мнениях — произошла революция. Величайший Человек был назван заурядным ублюдком, а верящие в него были объявлены в лучшем случае дураками. В худшем случае сторонников былого величия днем радостно вешали на фонарях, а ночью деловито расстреливали в подвалах.