Чтение онлайн

Полученные числа различных типов машин, разъяснял пожилой господин, заносят нажатием кнопки в память микрокалькулятора, и тут уж один палец должен знать, что делает другой.

Начинающие счетчики держат калькулятор в левой руке и тычут, разыскивая нужную кнопку, куда попало. Пока они сообразят, в каком порядке у них растут пальцы, длиннющие колонны машин давно прошли. Уже подумывали о тренировочном лагере с макетами системы уличного движения, продолжал пожилой господин, но этот вопрос связан с валютой, да в конце-то концов практика, как всегда, — лучший учитель, кто выдерживает и у кого есть хоть капля таланта, тот в конечном счете овладевает своим инструментом, как кларнетист — кларнетом.

Пожилой господин показал мне наглядно, с каким совершенством можно осмыслить насыщенность столицы движущимися средствами. Не обращая внимания на грязные окна, он не сводил глаз с перекрестка перед полицейским участком, а руку держал у меня перед глазами; все, что двигалось по улице, вызывало ответное движение одного из его пальцев, сам он вслух регистрировал то, что видели его глаза, для чего каждый раз, сгибая палец, говорил:

— Щелк!

У меня не хватило духу указать на этого умельца, когда в зал ожидания вошла женщина с ребенком и спросила, кто последний. Поскольку сложнейший поток всевозможных драндулетов заставил как раз танцевать пальцы счетчика, я поднял руку, добровольно признаваясь, что среди ожидающих — последний.

Пожилой господин кивнул, соглашаясь с моим жертвенным жестом, и одновременно, сказав без промедления «щелк!», ввел в калькулятор безумного, ищущего смерть мотоциклиста.

Когда демонстрация была закончена, я спросил, о чем он хочет столь срочно сообщить в полицию, Является ли счетчик также помощником властей и должен ли он доводить до сведения властей все нарушения правил? Проезд спешащего мотоциклиста, случись он во время дежурства счетчиков, был бы причиной для доклада в полицию?

Нет, сказал пожилой господин, он здесь только из-за голых цифр, а предосудительное поведение водителей его не касается. Его не касается предосудительное поведение водителей, но его касается таковое, если он сталкивается с ним у счетчиков.

И он с таковым столкнулся?

— Столкнулся. Один из них считал неточно. Определенно и умышленно.

— И доказуемо?

— Что значит доказуемо? Я это вижу. Он заносит неточные данные. Сперва они попадают в микрокалькулятор, потом — в итоговый подсчет всех счетчиков, потом — в приблизительный подсчет общего результата на основе частичных данных, потом — в оценку тенденций, потом — в плановые кривые, потом — в бюджет и, наконец, дают полностью искаженную картину движения транспорта.

— Ошибиться может каждый, и это вряд ли повлечет за собой такие последствия, — сказал я.

И сам себя услышал с неприятным удивлением: так не скажет человек моей профессии. За что я тут же был наказан, ибо пожилой господин ответил мне тоном, столь же учтивым, сколь и язвительным:

— Если бы мы так думали, нам нечего было бы стоять в дождь, ветер, жару и стужу на своем посту! Это не ошибка, это умысел, и я должен об этом сообщить.

— Тем не менее это недоказуемо, — сказал я.

На что он, бросив на меня далеко не учтивый взгляд, возразил:

— Будто вы в этом хоть каплю смыслите!

В этой фразе звучал многозначительный подтекст, и потому я твердо заявил:

— Я вынужден взять назад место в очереди, которое я вам уступил. Не я теперь предпоследний, а опять вы. Кроме того, я сомневаюсь, что вам с вашим случаем следует обращаться в этот отдел полиции.

Когда нужно, и я могу выразиться вполне определенно, — пожилой господин все понял и быстро ушел.

Уже довольно долго, возможно из-за нашего содержательного диалога, никто не входил в зал ожидания. Зато кое-кто из первых в очереди урчанием и свечением был приглашен в канцелярию, и я нашел место у стола, на котором лежал пожелтевший от времени женский журнал. Эти издания, уже достаточно устаревшие, всегда читаешь как новые, и я протянул было руку за сей печатной продукцией, но тут мое внимание от достойного журнала отвлекла официальная акция. В зал ожидания вошла служащая полиции и спросила, кому еще нужны бланки. Высоко подняв вверх разные бумаги, словно распродавая их по дешевке, она стала называть их разными аббревиатурами, одни из которых были мне понятны, другие — нет.

Два подростка пришли за удостоверениями личности, и, девочка, получив бланки, сделала такой книксен, какие, полагал я, давно уже забыты. Многие пенсионеры просили бланки для получения виз на поездку в Западный Берлин [4] и тотчас садились к столу, чтобы заполнить свидетельства их высшей степени зрелости.

— Я хочу пригласить гостей, — сказал я в ответ на вопрошающий взгляд лейтенантши, — двух дам из Казани.

Прежде чем я успел добавить, где сей град стоит, лейтенантша вручила мне несколько бледно-голубых листков и объявила:

— Два раза Советский Союз, и печатными буквами, пожалуйста.

Женский журнал я подложил под бланк, хотя в крайнем случае я бы и без журнала обошелся, никакой особенно писанины, чтобы устроить гостям из Казани поездку в Берлин, не требовалось. Мои анкетные данные и анкетные данные обеих дам — это было почти все. И еще я должен был указать мотив приглашения.

Большую часть первой страницы бланка занимало напечатанное курсивом предписание, которое вялым канцелярским языком вменяло мне в обязанность заботиться о питании и жилье для моих гостей, а также нести за них ответственность в случае, если они создадут стране, их принимающей, финансовые проблемы.

Это предписание я тут же подмахнул, ибо учительницы, с которыми я столь приятно беседовал у Астрахани, на неоглядной, что море-океан, реке, карманницами наверняка не были. Мне это предостережение официального бланка показалось несколько неуместным.

Однако нельзя не согласиться, что кое-какие малоприятные случаи бывали. Мой коллега, который держит за домом породистых собак, поселил в своей квартире друзей по Обществу собаководов, приехавших на собачью выставку. Предполагалось, что гости пробудут у него три дня, но они вместе с двумя огромными овчарками оставались у него целый месяц, и все от мала до велика их единомышленники, проживающие в стране, появлялись в доме на протяжении этих четырех недель, делились своими соображениями о собаке как пастухе овец и при этом еще ели вволю.