Чтение онлайн

— Вернись: пахать!

Густой, спокойный бас:

— Не вернусь.

— Вернись немедленно!

— Сказал, не буду, и амба.

— Будешь, вспашешь. Пойми, дурья голова, — работа кончена, район знает — все убрано и вспахано. Ты из-за клочка — нас под монастырь: людям языки не обрежешь. А тебе запишу «отказ от работы». Понял, наконец?

Агроном разошелся, круглое личико под кожаной шапкой раскраснелось, грудью наступает, к трактору Николая жмет.

Тот вежливо отстраняется:

— Хлеб в землю зарывать не буду — точка. Что вы там записали, докладали — не мое собачье дело.

— Слушай, дурья голова, сколь хлеба-то — крохи, и помят, полег. И директор так считает.

— Крохи? Четыре гектара. Сколь бы ни было — не буду хлеб запахивать! Ну вас на фиг вместе с директором!

— Ну гляди у меня, лодырь!

Я подошел к машинам. Агроном обрадовался, ждал поддержки:

— Понимаете, отказывается работать. Должен был в вашем Боровском поле весь клин вспахать. Вспахал до угла — по-вашему, Дальняя нива, — увидел, что там комбайн оставил неубранный клочок: торопился или погода помешала. А этот черт постоял на краю поля, сделал вид, что поджидает комбайн — знал, что не придет, — и айда домой. Мне сообщили, примчался — и вот, извольте. Худое дело. Самоуправство.

Я растерянно бормотал: «Право, не знаю, затрудняюсь сказать… я человек посторонний».

Тракторист, казалось, не слушал агронома, проверял что-то в моторе, потом отмахнул ему в сторону рукой, сказал спокойно, без сердца: «Дай проехать, гляди — сомну».

Агроном театрально плюнул в сторону, вскочил в машину, проскрипел стартером, рывком попятил далеко через обочину на луг, буксанул на мягком, развернулся и дал газ. Николай, покуривая, смотрел вслед, осуждающе покачал головой, подытожил:

— Не любит меня начальство, я у них, как чирий под мышкой. Главное — язык. Жинка ругает: «Ну куда ты? И премию не дадут». Верно, не любят — и не дали. Судите сами, нонечь кое-как убрались, больше, правда, помяли, а то год за годом сеем и не убираем. Прошлый год встретил на озере наших и районных начальников — уху варили, отдыхали. Меня подозвали с лодки, налили стопку. Говорю — есть рацпредложение, раз не убираем — не сеять. Экономия горючего, смазочных, моторесурса. Сделали вид, что смешно. Им не к месту. А потом… все то же бесстыдство… кругом шестнадцать…

— Вы бы написали в газету.

— Писал в районку. Не печатают. Приезжал газетчик, записывал и… ничего. Письма присылали — благодарят за внимание, худое, мол, сами знаем, сообщайте положительные факты. Может быть, вы напишете? О наших безобразиях…

— Думаете, мне больше поверят?

— А вдруг, я местный, вы приезжий, авось, не откажут. Будьте здоровы.

Я стоял на дороге и слушал уходящий рокот трактора. Он все тише и тише, но мне хотелось, чтобы нисколько не было, совсем. Тогда можно слушать тишину — она только здесь, в городе так не бывает никогда. Смолк металлический гул и стало слышно, как изредка и коротко вскрикивают трясогузки, вспархивая над отавой, шуршат на осинке розовые листья — это не разрушает тишину.

Тап, тап, тап! — хлопают босые ноги по уже прохладной пыли. Тап, тап, тап! — приятно возвращаться домой с хорошими мыслями. Я ей скажу, скажу: «Ошиблась!»

У крыльца моей соседки на крашенной в зеленое обшивке дома две красные звездочки, под ними в палисаднике доцветают лиловые флоксы. Столбики крыльца покосились, ступени подперты чурками. Застал хозяйку на лавочке перед домом, присел рядом. Рассказал про район и что автолавка завтра непременно придет, хотя, наверно, опоздает — новый шофер и такая дорога. Рассказал и про стычку тракториста с агрономом. Укорил: «Вы говорили, все мужики пропились, выходит — не так». Женщина подняла брови, крутые, черные, удивительные при ровном серебре волос, сказала, чуть усмехнувшись: «Дивья — Колю нашел. Дак он один такой. Только уж очень ответный и вроде полудурья. — Спохватилась, что неладно обозначила человека, заторопилась: — Хороший. Без него бы пропали. С темного до темного гремит на полях, устает, все равно, урвет часок, весной усадьбы вспашет, зимой дрова приволочет, муку на всю деревню с автолавки. Он к людям душевный. — Старушка заключила не похвально и не укоризненно: — Только трудно с ним: ни вина, ни денег, ни съестного не берет, плати в совхоз, а туда добираться… Чокнутый он, и евоный батька такой был».

Час неведомый

Пришла ко мне Даня-почтариха. Наша деревня ей по ходу последняя. Уговорил чайку попить. Скинула платок и шубейку, присела к столу. Рассказал ей о наших делах, потом спрашиваю: «Как это в Жарке-то?» Разом чашку поставила, сказала: «Ой! Верите, скоро месяц, а я еще не отплакалась».

— Расскажи. Еще налить?

— Спасибо, полно. А дело так. Суббота, воскресенье, потом два дня погода — из дому не выйти. Чуть приутихло, я по ближним-то деревням почту разнесла — это просто, все по дороге, где треугольник ходит. На другой день остался один Жарок, проще сказать, крестна моя, тетка Мария. Ей «Сельская жизнь», районная, «Работница» и еще письмо, поди знай от кого — обратный адрес худо написан — от дочки, что ли. Запихала почту в сумку, туда же кулек конфет, буханку черного, буханку белого с автолавки. Знаете, в Жарок езженого нету, только на лыжах. Вытащила из придворка те, что поширьше, не те, узенькие, что когда-то в школу бегала. И палки взяла: четыре километра и все буграми, то вверх, то вниз — без них худо. Сумка через плечо и але — здравствуй, крестна, скоро буду. Можно я еще чашечку налью? В горле першит…

— Подогреть? Сейчас включу.

— Не надо, и я сама, я сама. Конфетку возьму?

Как с большака крянулась, нет моего старого следа, снегу накрутило толсто, выше колена — как пройду? Сначала полем. Солнышко яркое, снег чистый, глазам больно.

К лесу подошла, господи — стена белая, кустовье в снегу, перекрестивши, березки через дорогу дугами, толстыми. Палкой перед собой стучу, пробираюсь, вся в снегу — на шапке, в карманах, на спине.

Долго идти до Жарка. В гору тяжело, ползу крестиком-елочкой, вниз — быстро, да не очень-то: упор глубокого снега. Думаю, обратно по своей лыжне разомнусь. На ушковской повертке, в аккурат полдороги до Жарка, смотрю — понять не могу: встречь какая-то чернина, прыжками. Сошлись, глазам не верю — кот! Узнала — Марусин Матрос, черный коток, грудка белая. Подошел, лег на пузо: «Мяу!» Вот те и мяу, куда, дурашкин, забрался? Он блудной, летом в нашу деревню часто ходит, — дак зима. Говорю: «Вертайся, пойдешь со мной». Он опять — мяу! — и покатил сзади, по лыжне-то легче. А мне вдруг тревожно, шагу прибавила.

Задумалась за Марию: сколь время во всей деревне одна живет, старая ведь, тяжело. Никак не уговорить. Звали свои. Съездила в город. Приняли, — вроде, не хаяла. Живут справно, квартира большая. Правда, один раз я припозднилась, ночевала в Жарке у нее, ночь длинная, обо всем переговорили, она и высказала: «Знаешь, у зятя печка горбата». Все. Больше никогда.

Так думаю, шаг прибавляю, Матрос за мной. Мечтаю поскорей до тети Маруси — чай с конфетами пить и журналы смотреть.

Подошла к деревне, стала на горке у воротиков. Марусин дом первый, из трубы дыма нет — видать стопила уже, хоть я и рано вышла. Вниз круто, выглядываю, как лучше проехать: прямо или наискосок. Неладно взяла — раскатилась и плюх у колодца перед Марииным домом. Снегу полны рукава, шапку, дянки — искать надо. Отрыла их, кое-как отряхнулась, пошла к дому. Вижу от колодца следа нет, не чищено. Стукнуло в сердце — не заболела ли Маруся? И крыльцо снегом задуто, веник тут. Маленько крыльцо и ноги опахала — и за дверь. Вошла, кричу: «Тетя Маруся, принимай почту!» Шубейку скинула, чую — в избе холодно, дянки в печурку пихаю — печь настывши. Марии не видно, не выходит — значит, на кровати за перегородкой. Я все говорю: «Тетя Маруся, плохо можешь? — печь не топила, я сейчас чайник… цыц! — это я коту, — успеешь». Он как пришел, ревит и ревит. Мария молчит — крепко уснула. Занавеску у переборки откинула, зашла. Баба Мария лежит на кровати, смотрит на меня чуть прищурившись. Я ей: «Ты что?» Руку взяла — холодная.

Заплакала Даня-почтариха и дальше со слезами:

— Присела к ней на кровать, сама ни живая, ни мертвая. Гляжу, кто же ее обрядил? Лежит на спине ровно, через лоб венчик — лента такая с молитвой, руки сложены, в них иконка чуть покосивши. Рядом на краю стола лепешечка воска, в ней черный фитилек потонувши: жгла отходную свечку, и рядом два пятачка. Пала я на пол на колени, голова у иконки. — Маруся, Марусенька, желанная, отходили твои ноженьки по всем дорожкам, устали рученьки, улетела чистая твоя душенька. Осиротели мы хорошим человеком, покинула нас. — Не помню, сколь время так простояла, встала, пятаками ей глаза прикрыла, образок поправила.