Чтение онлайн

— А цэ пирожочки с сушеным паслёном. Не слыхали про такую ягоду? Она у нас в кажном огороде растеть. Нихто не сеет, а растеть, — сказала хозяйка.

Чай был кисловатый, приятный на вкус, пирожки сладкие, вершина Марииного кулинарного таланта.

— Свободна! — коротко скомандовал Гольдман Марин, и она тут же, чуть не строевым шагом, исчезла. А они, допив чай и опустошив тарелку с пирожками, вновь вернулись к начатому разговору.

— Ты думаешь, что Яценко кто-то предупредил, что ты выедешь на тачанке? — спросил Гольдман у Кольцова.

— Даже предупредили, куда я еду. Яценко долго меня высчитывал. Тачанок в то утро было мало, и ехали в них, на его взгляд, явно не те. Значит, как-то он меня себе представлял. А вот за «форда» он зацепился глазом, чем-то он его заинтересовал, охраной, что ли. Долго ко мне присматривался, пытался заговорить. Видимо, сомневался. Лишь когда мы свернули на Громовку, он понял, что я — это я.

— Ладно. Допускаю, — задумчиво сказал Гольдман. — Допускаю, что ты ни в чем не ошибся. Кстати, ты при допросе Яценко присутствовал?

— Нет. Но все, что знал, Яценко рассказал. В этом я не сомневаюсь.

— Ответь мне в таком случае внятно на главный вопрос: зачем ты нужен сейчас Врангелю? Рушится всё дело его жизни. Его загнали в Крым, и, надо думать, у него сейчас одна-единственная забота: как спастись? И в это же время он вдруг вспоминает о тебе: подайте мне сюда Кольцова! Ни Блюхера, ни Вацетиса, ни Германовича, а тебя? Как-то несерьезно всё это выглядит. Ты так не считаешь?

— Считаю. Но есть факт: такой заказ на меня поступил. Кому я там нужен — не знаю. Зачем — тоже, — обескураженный напором Гольдмана, вяло ответил Кольцов.

Они долго сидели молча. Наконец Гольдман, тяжело вздохнув, сказал:

— Я, конечно, приму твой рассказ к сведению. Доложу Менжинскому. Ещё кое с кем посоветуюсь. Словом, не выброшу из головы. Но на мой взгляд… — Гольдман запнулся, отыскивая нужные слова. — Скажу тебе жестко. На мой взгляд, сегодня ты — свет далекой звезды. Тогда, раньше, ты для многих представлял определенный интерес: бывал в штабах, владел какой-то секретной информацией. Но сейчас ситуация и в штабах и на фронте меняется с огромной быстротой. А вчерашние сведения, как вчерашняя газета, годится лишь для того, чтобы в неё завернуть селёдку.

— К чему такая пламенная речь? — с некоторой обидой спросил Кольцов.

— Ты больше месяца отсутствовал в России. Вот и подумай: для кого ты сейчас можешь представлять интерес? Кроме, разве что, для автора остросюжетных романов.

— Не знаю, — качнул головой Кольцов. — Я и пришел к вам в надежде прояснить это: кому я нужен?

Расстались они, впрочем, по-доброму и весело. Гольдман проводил их во двор. Следом вышла Мария. Она держалась чуть сзади Гольдмана.

Когда Кольцов и Бушкин стали отвязывать своих коней, она встала рядом с Гольдманом и робко спросила:

— Так, может… той… «на коня»?

— На какого ещё коня? — рассердился Гольдман.

— До чого довели Украину! — всплеснув руками, с грустью сказала она. — Это ж надо! Сидають мужики на коней, а ни «на коня», ни «стременну» не выпылы!

— Не горюй, хозяйка! Скоро выпьем! — Весело сказал Кольцов и, коротко взглянув на Гольдмана, подмигнул: — Надеюсь, серьезная причина появится!

Гольдман с нарочитым гневом выхватил из-под ног хворостину и слегка ударил по крупу коня Кольцова. Застоявшийся конь взял с места в карьер. Вдогонку за ним помчался Бушкин.

Гольдман и Мария, стоя рядышком и взявшись за руки, провожали их взглядом до тех пор, пока они и не скрылись за дальними строениями.

Запорожская Сечь, на которую так смахивала Повстанческая армия, с крестьянской основательностью готовилась к предстоящим боям. Махновцы чинили сбрую, ковали коней, смазывали дёгтем колеса телег, чинили пулемёты. Они пока не знали, когда поступит приказ вновь форсировать Сиваш, но были уверены, это произойдет сегодня или завтра.

Начав дело, им хотелось быстрее его завершить. Кроме того, им уже до чертиков надоела эта голая, скучная, поросшая полынью степь, неприветливая свинцовая вода Сиваша. Надоели низкие мрачные облака, которые днем сеяли мелким дождем, а ночью посыпали белой крупкой или снегом, надоела голодная жизнь и бескормица, потому, что края были здесь бедные, и основательно за время войны ограбленные. Всё, что надо было армии, приходилось тащить с родных мест, с Гуляйпольщины. Практически, армия разделилась надвое: одна её половина только и занималась снабжением второй её половины. А на той стороне Сиваша, куда были направлены их взоры, каждый день, будто издеваясь над ними, светило солнце. Там была обетованная земля — Крым.

Каретников встретил Кольцова на улице. Вместо приветствия, задал короткий вопрос:

— Ну, шо там? Когда?

— Сказали, будьте наготове, — ответил Кольцов. — Сказали, что приказ получим своевременно.

— Не доверяють, — хмыкнул Каретников, — В военну тайну играють.

— Не в этом дело.

— А в чем же? — настойчиво спросил Каретников. — Я так понимаю, мы с вамы договор заключили, печатямы скрипылы. Значить, вместе и до конца. Я правильно понимаю?

— Конечно, — согласился Кольцов.

— А получается, як в той семье. Поженились молодята, в церкви повенчалысь. Невестино придане до жениха перевезлы. Живуть. День, неделю, может, и месяц. Семья! А только невеста свой сундук с приданым под замком держит, не отпирает. Боится свои ложки-вылкы на общий стол выложить. И получается: всё женихово — общее, а все невестино — её. Али я шо-то неправильно понимаю?

— В данном конкретном случае — неправильно, — сказал Кольцов. — Сказано: готовьтесь! Это значит: скоро. Но когда конкретно — объявлять опасно. А ну как ветер опять в Сиваш воду нагонит, как тогда. На этот раз надо так подготовиться, так подгадать, чтоб без осечки.