Чтение онлайн

Решившись наконец, я поднялась в Башню Вождей. Я снова шла к Хранительнице со своей обидой, и, наверно, опять она упрекнет меня за это…

Но упрекать было некому. Пусто и темно было в покое, из оконницы едва сочился неяркий свет. Тогда я вспомнила просьбу Танис и решила, пока не стемнело, разыскать Сана и Рена. А потом, вечером, вернуться сюда. Должна же Хранительница здесь хоть изредка появляться!

Жилище Танис я нашла сразу, но там никого не было, лишь у теплого еще очага дремал кудлатый большелобый пес. На соседних домах стоял знак морны, и я не могла расспросить о мальчишках. Я кликнула пса и пошла наугад. У Дома Исцеления пес вдруг взлаял и бросился в заулок, где был колодец. Из заулка показались, сгибаясь под тяжестью ведер, Рен и Сан. Пес прыгал вокруг них и норовил лизнуть в лицо. Братья явно не были рады встрече со мной, они носили воду для Дома Исцеления и совсем не хотели, чтобы об этом узнала мать. Мне с трудом удалось уговорить их пойти поужинать.

Я отвела их в единственный дом, куда была вхожа в Ратанге — дом Харена, Тлели и Боларда. Я надеялась, что хоть Тлели застану там, но вышло куда лучше — в доме были и Тлели, и Харен с братом, а на широкой лаве полусидел обложенный подушками Боско.

— О, какие гости! — приветствовал он нас. — Жаль, что мне нельзя встать, а то я бы преклонил перед вами колена.

— Я тебе преклоню! — фыркнула Тлели. — Вообрази, Эгле, этот негодяй бежал из Дома Исцеления, да еще в платье сиделки! А потом запутался в нем и свалился посреди улицы.

Сан и Рен захохотали. Тлели, необычайно оживленная, принесла ужин и прогнала мальчишек мыться. Я хотела, было, уйти сразу, но меня не отпустили. За ужином выяснилось, что всем им разрешили отлучиться из войска до утра, чему они были очень рады и жалели только, что нет Вентнора и Странницы. Тлели раздавала колбасу и кашу с брусникой, Харен, заглядевшись на невесту, ронял ложку, Боско рассказывал о своем бегстве и беспрестанно шутил, и даже Болард улыбался его шуткам. Беда за стенами дома была забыта в этот вечер. Но когда я смотрела на них, страх, которого я не знала прежде, вдруг подступил ко мне. Смерть равно подстерегала их — и нежную Тлели, и влюбленного Харена, и горячечно шутившего Боско, и Вентнора, которого не было здесь. Морна накрыла Ратангу своим серым крылом…

Я отодвинула миску и отозвав Тлели, попросила присмотреть за мальчишками до моего возвращения.

— Куда ты, Эгле? — окликнул меня Боско.

— Скоро вернусь! — ответила я на ходу.

Я и впрямь рассчитывала вернуться скоро. Было, правда, уже темно, но сильно светил месяц, да и дорога на площадь Совета была мне знакома. Белый щебень Тракта искрился под лунным светом. Неровными зубьями возвышался передо мной Белый Ярус, и, перерастая его крыши, темнели в небе башни. Огни в них не горели, но это меня не остановило, и уже через полчаса я поднималась по давешней лестнице, присвечивая себе взятой у входа походней.

В коридоре, что вел к покою Хранительницы, тоже никого не было. Я подняла походню над головой и двинулась вперед, но не прошла и двух шагов, как сверху, где лестница терялась в темноте, догнал меня отчаянный вскрик. Я застыла. Быстро и громко простучали по каменным ступеням шаги, и в коридор вбежала Алин.

Я не сразу поняла, что это она. Она была одета, как обычно одевались женщины Ратанги — в длинную белую рубашку и синее платье с широкими рукавами сверху. Волосы ее были растрепаны, а на лице я увидела глубокое смятение. Она бросилась ко мне и вцепилась в плечи, едва не выбив походню, в глазах у нее стояли слезы.

— Скорее, — проговорила она, захлебываясь, — иди же скорее, никого нет, я не знаю, что делать…

— Что случилось?

— Странница…

Я оттолкнула ее и, выронив огонь, побежала в покой.

— Не смей! — кричала мне вслед Алин. — Не ходи туда!

Покой освещала луна. Задыхаясь, я огляделась. На кровати, закинув голову, лежала Странница. Казалось, она спала.

— Не подходи, — прошептала Алин. Она стояла в дверях, сжимая тлеющую походню. — Не подходи. Морна.

— Неправда! — вырвалось у меня. Алин, обойдя меня, подошла к изголовью кровати, поднесла походню. Но я все равно не верила. Скорее бы я могла заболеть! Но Странница…

— Ты что стоишь? — хрипло спросила Алин. — Беги, зови кого-нибудь! Я одна здесь…

У нее вдруг подкосились ноги, и она опустилась на пол рядом с постелью. Невольно я протянула руку, чтобы помочь ей, но тут Странница застонала. Стон этот, хриплый и сухой, как песок, словно хлестнул меня.

Не помню, как я выбралась из Башни Вождей, как бежала той же дорогой. В доме Тлели уже были погашены огни. Я ворвалась в горницу, гулко хлопнула отпущенная дверь, и тут же я закричала:

— Проснитесь! Беда!

Первой прибежала Тлели в одной рубашке, неся перед собой миску с раскаленными углями. Увидев Тлели, я вдруг почувствовала, что слабею, и торопливо присела на лавку. Тлели наклонилась надо мной, освещенная красным светом. За ней уже стояли Харен и Болард.

— Что случилось? — спросила Тлели сердито.

— Странница заболела… — выдавила я и разрыдалась.

Солнца не было. Небо перед рассветом лишь просветлело, но не изменило цвета, не хлынул, прорвавшись на застланный хмарью небосклон, алый победный свет. И оттого казалось, что ночь не покинула мир, а лишь притаилась, припала туманом к земле, жадно подстерегая тот миг, когда свет истает, исчезнет, и тогда придет время ее власти — навеки…

Весть о болезни Хранительницы была последним ударом, сокрушившим самое жаркое упрямство. Давно люди не ведали такого отчаяния. Священные птицы отлетели от стен Ратанги, и морна накрыла ее своим серым крылом. Ратанга была обречена.

Перед рассветом заскрипели возы, застучали тяжелые копыта коней, и через распахнутые, никем не охраняемые Врата потек людской поток. Детей и раненых не было здесь — почти всех, кто остался в живых, вывезли еще за день, и теперь они, уж верно, подходили к перекрестку Трех Корон, где опустел дорожный столб, покинутый крылатыми святынями Ратанги…

Возы были почти не нагружены, а в том, что взяли с собой, видна была та горькая поспешность, с которой собирались люди в эту последнюю дорогу. А у иных, что прежде еще бежали от врагов за непобедимые — казалось — стены Ратанги, и вовсе ничего не было, кроме того, что на них, но их в этом не упрекал никто. И люди делились всем, от лепешки до одеяла, потому что морна лишила все ценности их ослепляющего блеска, и никто не хотел спасаться чужой жизнью, потому что спасения не было.

Молчание, тяжелое, как могильная земля, висело над людьми, и лишь скрипели колеса, вдавливаясь в песок, да выли, догоняя возы, собаки, никак не желавшие понять, отчего их хозяева покидают свои дома.