Чтение онлайн

Хамид обычно останавливался у человека по имени Хуссейн, родом с Занзибара. Хуссейн жил на доходы от своей лавки. Внутри магазина стояла швейная машина с ручным приводом, на ней он строчил шуки и накидки для своих клиентов. На прилавке у стены громоздились мешки с сахаром, ящики чая и всякий мелкий товар. Хуссейн был высокий и тощий, с виду привычный к трудностям — такой же небогатый и нетребовательный, как его магазинчик. Жил он одиноко в задней части лавки, гостей устроил на складе и рассчитывал на неспешную беседу. Вечером они уселись перед лавкой, послушали рассказы Хуссейна о Занзибаре. Когда он наговорился всласть, перешли к делу, а потом молча смотрели, как угасает свет на горе.

— Заметил, какой здесь зеленый свет? — после долгой паузы спросил Хуссейн. — Каласингу можно и не спрашивать, он замечает лишь то, что смазано машинным маслом и шумит. Каков нынче план, мой друг? В прошлый раз, когда ты приезжал сюда, ты собирался купить автобус и продолжить маршрут по горным деревням. Что сталось с этой блестящей идеей?

Каласинга пожал плечами и не ответил, даже не обернулся. Из жестяной кружки он прихлебывал самодельное пойло, которое прихватил с собой в дорогу. На глазах у спутников он старался не пить, но Юсуф замечал, как шофер делает несколько торопливых глотков из каменной бутыли, когда думает, что его никто не видит.

— А ты, юноша, как тебя? Юсуф? Ты различаешь этот свет? — настаивал Хуссейн. — Когда-нибудь ты сведешь молодых женщин с ума своей красотой. Поедем вместе со мной на Унгуджу, я женю тебя на моей дочери. Видишь этот свет?

— Да, — ответил Юсуф. Он видел, как постепенно с подъемом в гору менялся свет, и был рад поговорить об этом, как рад был и разговору о Занзибаре. Слушая рассказы Хуссейна о Занзибаре, он внезапно принял решение: однажды он непременно отправится туда, чтобы своими глазами увидеть это невероятное место.

— Он с чем угодно согласится теперь, когда ты пообещал ему свою дочь, — засмеялся Хамид. — Но ты опоздал, мы уже обручили его с нашей старшенькой. Разве я не говорил тебе об этом, Хуссейн?

— Противно слушать! Ей всего десять лет, — возмутился Хуссейн.

— Одиннадцать, — поправил его Хамид. — Самый возраст для брака.

Юсуф понимал, что его поддразнивают, но все же от этого разговора ему стало неловко.

— Почему он зеленый? Свет — почему?

— Из-за горы, — ответил Хуссейн. — Когда доберешься в своих странствиях до озер, увидишь, что мир окружен горами и они придают небу зеленоватую окраску. Эти горы на том берегу озера — край известного нам мира. По ту сторону воздух цвета язвы и чумы, и одному Богу ведомо, что за твари там обитают. Восток и север известны нам вплоть до Китая на краю востока и до владений Яджуджа и Маджуджа на севере. Но на западе страна тьмы, страна джиннов и чудищ. Бог посылал твоего тезку Юсуфа пророчествовать в стране джиннов и дикарей. Может быть, он и тебя пошлет к ним.

— Ты бывал у озер? — спросил Юсуф.

— Нет, — ответил Хуссейн.

— Но во всех остальных местах он бывал, — вмешался Хамид. — Он-то дома не засиживается, не такой это человек.

— Что за пророк Юсуф? — спросил Каласинга. Пока Хуссейн рассуждал про озера и зеленый свет, он презрительно усмехался — все это сказки, восклицал он, — но собеседники знали, что он не устоит при упоминании пророка и джиннов.

— Пророк Юсуф, который спас Египет от голода, — ответил Хуссейн. — Разве ты не слышал о нем?

— Что там, за тьмой на западе? — спросил Юсуф, и Каласинга сердито прищелкнул языком. Он-то ждал рассказа о голоде в Египте — знать он про него знал, но охотно бы послушал снова.

— Никто не знает, как далеко простираются дикие места, — ответил Хуссейн. — Но я слышал, говорят, путь пешком занял бы пять сотен лет. Источник жизни там, в этой пустыне, его охраняют упыри и змеи — каждая с целый остров величиной.

— Ад тоже там? — спросил Каласинга, вернувшись к своему обычному насмешливому тону. — Все эти камеры пыток, которыми запугивает ваш Бог, они тоже там?

— Тебе виднее, — сказал Хамид, — ведь ты направляешься прямиком туда.

— Я собираюсь перевести Коран, — внезапно заявил Каласинга, а когда все остальные отсмеялись, уточнил: — На суахили.

— Ты и говорить-то не умеешь на суахили, — сказал Хамид. — И по-арабски не читаешь.

— Я переведу его с английского перевода, — угрюмо упорствовал Каласинга.

— Зачем это делать? — спросил Хуссейн. — Такой бестолковой идеи мне еще не доводилось от тебя слышать. Зачем тебе это?

— Чтобы вы, глупые туземцы, услышали болтовню Бога, которого почитаете, — пояснил Каласинга. — Это будет моя миссия. Разве вы понимаете, что там написано по-арабски? Самую малость, а по большей части вы, глупые туземные братцы, и того не понимаете. Потому-то вы и глупые туземцы. Что ж, когда начнете понимать, может быть, увидите, насколько нетерпим ваш Аллах, и перестанете его чтить, поищете для себя что-то получше.

— Валлахи! — воскликнул Хамид, уже не шутя. — Не думаю, что такому, как ты, пристойно говорить о Нем в столь недопустимом духе. Наверное, кто-то должен проучить этого волосатого пса. Вот что: в следующий раз, когда ты придешь подслушивать наши разговоры у лавки, я перескажу глупым туземцам твои слова. Они живо подпалят твою волосатую задницу.

— Все равно я переведу Коран, — неколебимо заявил Каласинга, — ибо я пекусь о других людях, даже о невежественных алла-валлахах. Разве это религия для взрослых людей? Может, я не знаю, каков Бог, и не помню всю тысячу его имен и миллионы его посулов, но я знаю — Он не может быть тем злыднем, которого вы почитаете.

В этот момент в магазин вошла женщина, спросила муку и соль. Вокруг ее талии был обмотан кусок ткани, и на шее висели широкие бусы, спускаясь также на плечи. Грудь оставалась открытой, соски наружу. Она не обратила ни малейшего внимания на Каласингу, который при виде нее заерзал, стал испускать похотливые звуки, причмокивая, словно голодный, и вздыхая. Хуссейн заговорил с женщиной на ее языке, и она благодарно улыбнулась, стала подробно отвечать, жестикулируя, что-то поясняя, сквозь ее слова прорывался смех.

Хуссейн засмеялся вместе с ней, отфыркиваясь, присвистывая носом. Женщина ушла, а Каласинга не прерывал песнь своей похоти, описывал, как будет скакать и скакать, пока не изольется в нее целиком.

— О эти дикарки, вы почувствовали запах коровьего навоза? Вы видели эти груди? Такие пухлые, ах, у меня все болит!

— Она кормит дитя. Об этом она и рассказывала мне — о своем малыше, — сказал Хуссейн. — Ты смеешься над нетерпимостью нашего Бога и глупостью нашей веры, а потом называешь эту женщину дикаркой.