Райотдел
Шрифт:
Снова взревел оркестр, асфальт задрожал от дробного армейского шага: шло в парадном строю военное училище. Димку толкнули, он накуксился; Носов посадил его на плечи. Люди с трибуны спускались и шли в широкую боковую улицу. И сразу же туда, за ними, двинулась толпа. Милиционеры пытались сначала сдержать ее, но это было бесполезно: с площади вталкивались новые и новые люди, заполняли улицу, и передние — нерешительно сначала, затем все увереннее, обгоняя спустившихся с трибуны — двинулись вперед, к военному кладбищу. Дальше все стало неуправляемым: просто улица заполнялась и заполнялась, и образовывалась единая колонна, единый поток. Так же вытолкнуло туда и Носовых, — какое-то время они метались, ища свое место в движущейся лаве; найдя его, тоже зашагали вперед: сначала тихо, затем — все ускоряя и ускоряя шаг. Люди рядом с ними шли молча и сосредоточенно. Звуки далекого, оставшегося на площади оркестра ударяли в спину. Кто-то в рядах включил магнитофон, захрипел Высоцкий: «Всего лишь час дают на артобстрел, всего лишь час пехоте передышка…» Туда кинулись идущие сбоку колонны милиционер и парень в штатском; певец умолк. На подходе к кладбищу уже не шли, а бежали, Михаил слышал со всех сторон запаленное дыхание. Старики и инвалиды вываливались на обочины, злобно глядели на бегущих мимо. И вдруг все встало: кордон солдат и милиции преградил вход на кладбище.
Понеслись команды: началось возложение венков к подножию наскоро сооруженного памятника. Благообразные старички, вальяжные дяди в строгих костюмах, военные, пионеры, представители общественных организаций… Носов, сняв сына с плеч, стоял в застывшей толпе. Все ждали покорно и угрюмо. Если встать на цыпочки — можно было увидать в недальнем редколесье усыпавшие его маленькие штырьки, обозначающие солдатские могилы. Те, кто умер здесь, вдали от фронта, по госпиталям. Сколько их! Тысячи и тысячи. Многие, наверно, при других условиях и другом лечении могли бы выжить. Да только — война есть война. Когда она идет, и обычного-то народа, не убитого и не раненного, умирает больше, чем в мирное время. Потому что она угнетает тело и душу.
Наконец двинулись; ворота открыли узенько-узенько, и текли туда тоненькой струйкой. Михаил видел, как люди шли между могил, клали цветы, садились, открывали бутылки. Внезапно проход снова перекрыли. На этот раз возникла давка, заплакали дети, закричали женщины и старики. Вдруг из толпы выбрался увешанный медалями дюжий мужик с портретом Сталина на палке и с рыком кинулся на милиционеров. Его быстро скрутили и поволокли в «черный ворон». Мужик выгибался, хрипел, матерился. «На двести шестую, вторую часть вполне может потянуть», — подумал Носов.
Народ потихоньку, потихоньку — начал расползаться. Складывали на обочины цветы, венки. Тут же стали возникать компании; потянулись в тихие, деревянные прикладбищенские улицы. Димка запросился на руки к отцу и скоро уснул; осторожно ступая, Носов понес его к трамвайным путям.
— Вот и сходили, — сказал он Лильке, выходя на остановку. — Даже на кладбище не попали.
— А! — она раздраженно сбросила в урну букет черемухи. — Ну ты хоть мне объясни, пожалуйста: почему всех-то было не пустить? Зачем столько войска нагнали? Ведь люди с доброй душой, не со злом туда шли. Такой порыв — скажи, ты много их в последнее время видишь? Кто кому опять помешал?
— Почему обязательно помешал? Все просто: когда народу мало, за ним проще уследить. А то черт те что может случиться.
— Что? Ну что? Да говори же!
— Отстань. Откуда я знаю? Что я — сам все это организовал? Мне ведь от этого тоже не легче.
— А еще хочешь, чтобы милицию люди уважали. За что? Ну, это все вам еще отольется…
Раздражение, тяжесть, усталость… Носов чуть сразу не отключился, сев на сиденье — площадь, бег с ребенком на плечах, стояние перед воротами, бестолковая ночь… От толчка жены он резко пробудился, чуть не выронив спящего мальчика, и потащился к выходу из вагона.
Люди праздновали тридцатилетие Победы, на улицах висели флаги, гремели марши; лишь в одном, кажется, месте все было тихо, обычно, отдавало нормальным выходным днем: в госпитале инвалидов войны. По-прежнему сидели или прохаживались внизу старики и пожилые мужчины — кто без руки, кто без ноги, кто с изувеченным лицом, а кто и без признаков внешних повреждений. Передачи, тихие разговоры с родней…
Носов посадил Димку в кресло и пошел вызывать отца. Поздравил с Днем Победы тетку-вахтершу, и она расцвела. Он отошел от поста и стал прохаживаться по огромному вестибюлю. Вдруг подковылял низенький сморщенный мужичок в мятом халате — маленькие скулки, острый нос, губы-ниточки.
— Слушай, парень, — заискивающе сказал он, — ты не был бы так добр — не сбегал бы за «Беломором»? Вон тутока, в киоске на углу продают, мужики сказывали. У нас есть в буфете, но такой, с какого я кашляю сильно — он местный, густой больно. А там фабрики Урицкого, я его беда люблю и нисколь с него не болею. Уважь, а? На, держи деньги-то!..
Носов выхватил у него рублевку, и сунул обратно в карман халата. Раскачиваясь туда-сюда, тыкая пальцем в тощую грудь, заговорил с нескрываемым раздражением:
— Слушай, ты!.. Разве не видно: я жду. Стою и жду. Занят, понимаешь? А ты лезешь со своими делами. Ну почему они должны быть мне интересны? И почему я ими должен заниматься? Тоже, нашел прислугу: бросай все и беги ему, видите ли, за папиросами, здешние ему не нравятся, барин какой! На работе продыху от вас нет. Дай отдохнуть! Все понял?
Тот исчез. Носов, довольный своей отповедью, снова пошел по вестибюлю. Вдруг дорогу ему преградила Лилька. Губы у нее тряслись, в глазах стояли слезы.
— Ты что сделал сейчас, а?! — звонко, во весь голос крикнула она. — Ты что сделал, сволочь? Как ты смел так разговаривать с этим человеком?!
— А ты-то какого хрена суешься в мои дела? — он легко толкнул ее. — Не забывайся, родная!..
— Господи! — она закрыла лицо рукой, словно защищаясь. — Господи!.. Да ты уже не человек. Как я, дура, проглядела? Вот слепая, скажи…
Лилька повернулась, бросилась к сыну и стала стаскивать его с кресла. Мальчик хныкал, капризничал — но она так дернула его, что Димка встал смирно, словно солдатик, — и покорно побежал следом за нею.
— Эй, куда?! — гаркнул Носов. — А ну вернитесь назад!
Догнав у дверей, загородил проход.
— Ты что, с ума сошла?
— Пусти, пусти, пожалуйста, — она отворачивалась, толкала его. — И никогда, никогда больше…
До него стало наконец что-то доходить.
— Ну Лилька, Лиль… что я такого сделал? Да погоди ты…
Но она надавила на дверь — и, протиснувшись сама, втянула к себе Димку. Дверь грохнула, Носов остался один. Бессмысленным, блуждающим взором оглядел вестибюль. Кисти рук его дрожали.