Чтение онлайн

— Идиотское упрямство! Я хочу, чтобы ты, Анна, сломила его. Женщины хорошо понимают друг друга, и тебе следует подумать о том, что сказать, чтобы отвратить ее от этой идеи. Говоря с ней, я начинаю сердиться, она плачет, и мы не в состоянии продвинуться ни на шаг вперед. Объясни ей, как привлекательно положение императрицы Кипра, спроси ее, понимает ли она, чем обернется для нее отказ от замужества, когда молодой Санчо приведет сюда королеву как полноправную хозяйку. Ты же знаешь, это бывает.

Про себя я подумала, что если бы он поручил мне разобрать башни Римских ворот замка, не дав никаких инструментов кроме шила, то вряд ли эта задача была бы более неосуществимой, чем та, которую он на меня возлагал. Отец как-то назвал Беренгарию «железным мулом», но он не имел ни малейшего понятия о степени ее упрямства. Он хотел, чтобы все было легко и просто, мечтал уехать в Гранью, беззаботно поохотиться, а, вернувшись домой, увидеть покорную дочь, обращенную в иную веру всего лишь разговором со мной! Бедный, витающий в облаках отец!

— А при разговоре дай ей понять, что на этот раз я буду тверд в своем решении. Приходит время, когда человек должен осознать свой долг и действовать соответственно. Никто не может сказать, что я не был терпелив и снисходителен. Она ездила с Лусией в Рим, перед нею был огромный выбор молодых итальянцев королевской крови; я возил ее с собой в Толедо и Вальядолид, и на полуострове она перезнакомилась со всеми подходящими юношами. Я не возразил бы, выбери она хоть самого бедного из них, если бы только был уверен в том, что он сделает ее счастливой. Но нет! Ей втемяшилась в голову мысль о Плантагенете, которого она видела всего один раз в жизни, и то на почтительном расстоянии, и ни один другой отец не стал бы с этим считаться как я, цепляясь за самую слабую надежду. А драгоценное время уходило. Но теперь я принял решение! Решение принято, Анна, скажи ей об этом от моего имени.

Я понимала его состояние. И если бы Беренгария была более сговорчивой и позволила мне осуществить мои планы в отношении Блонделя, то в тот момент я сказала бы отцу две вещи. Во-первых, навязывать ей свою волю с его стороны несправедливо: если он намеревался когда-то сам выбрать ей мужа, ему следовало сделать это давно, когда Беренгария была ребенком. И во-вторых: говорить об Исааке Кипрском, когда в ее сознании все еще свежа мечта о Плантагенете, было бы тактической ошибкой. Я могла бы также сказать ему: «Что из того, что ей уже двадцать лет? Она прекрасна, как никогда. Нам некуда спешить». Но отец, свалив на меня это тяжкое дело, был готов отправиться в Гранью, по обыкновению думая, что все образуется. Но я смолчала, поскольку мои собственные планы были под угрозой.

Следуя обычному ходу своих мыслей, отец продолжал:

— Вот и Бланш тоже. Завтра мы поедем вместе до Гаренты, и по дороге я поговорю с нею. Она должна либо выйти замуж, либо стать монахиней. Я готов и к тому, и к другому — она свободна в выборе, но дам ей ясно понять, что с колебаниями пора кончать. Кого бы ни подхватил в конце концов Санчо, вряд ли в замке хватит места для… — Он прервался, поняв, что опять вторгся в опасную зону. Выражение его искренне озабоченного лица красноречиво говорило мне: «Вот и ты тоже, Анна. Ах, дорогая!»

— Видите ли, — поспешила я ему на помощь, — все было бы куда проще, если бы все отцы относились к своим дочерям так, как вы относитесь ко мне! Но мое будущее не должно вызывать опасений. Я, как только смогу этим заняться, начну строить дом в Апиете — небольшой дом, без всяких укреплений, ведь замок там совсем рядом. Потом стану разводить лошадей и продавать их по баснословной цене. Куплю шандал, чтобы можно было читать в постели, и одна комната в доме будет со стеклянным окном. Разобью сад. И надеюсь, сир, что, приезжая в Апиету, вы будете навещать меня и радоваться тому, как мне уютно и спокойно — и все благодаря вашей щедрости.

Как я и ожидала, мои слова доставили ему огромное удовольствие. Мы немного поговорили о моем доме, а потом снова о Беренгарии, и я пообещала передать ей все его слова. Потом он неожиданно спросил:

— Тебе, Анна, подойдет вот это? Мои пальцы стали слишком толстыми, у Беренгарии полно украшений, и Бланш оно тоже не по размеру.

Отец протянул мне кольцо с крупным, ослепительно сверкающим бриллиантом, подаренным ему королем Сицилии в знак благодарности за помощь в той, давней кампании. Камень размером с ноготь большого пальца был окружен более мелкими бриллиантами, и все это великолепие держалось в оправе из светлого кабистанского золота. Кольцо было достойным знаком королевской благодарности — ведь если бы сицилийские войска не получили отцовской поддержки, король Сицилии неминуемо потерял бы тогда трон, здесь не было никаких сомнений.

Я алчно смотрела на кольцо. Владея им, я никогда не испытывала бы нужды, что бы ни случилось с отцом, что бы ни случилось с Апиетой. В Венеции, где торговля восточными пряностями превращает мелких торговцев в принцев, или в Риме, где соревнование церковных сановников в роскоши вздувает цены до абсурдных размеров, я могла бы продать его за такую сумму, которая обеспечила бы мне безбедное существование, а точнее сказать — небывалую роскошь до конца моих дней.

Но что-то мешало мне его принять. Ведь у отца были две законные дочери и сын. Я пробормотала что-то бессвязное, выражая таким образом протест.

— Я решил быть хозяином в своей семье, — объявил он, — Анна Апиетская, дай мне руку! — Я протянула руку, и он сначала примерил кольцо на средний палец, для которого оно оказалось велико, а потом надел на большой.

Поблагодарив его, я поймала себя на о том, что, в конечном счете, лучше занимать место в уме человека, нежели в его сердце.

На следующее утро отец, нежно попрощавшись с Беренгарией, отправился на охоту, и мы остались в объятиях той худшей части зимы, которая наступает после Рождества, а до Пасхи было еще очень далеко. Неделями мы бережно хранили тепло, теснясь около камина, терзаемые насморком, со слезящимися глазами, окоченевшими руками и ногами, и ели невкусную, пересоленную и переперченную пищу.

В это время года даже выходить из дому в случайно выдававшийся теплый день, надежно укутавшись в меха, в теплой обуви и с полным желудком, было неприятно, потому что со всех сторон на нас смотрели оборванные, голодные люди. Ни в какое время года разница между достатком и нищетой так не бросается в глаза, как зимой. И хотя об этом, возможно, никто не догадывался, я всегда была очень чувствительна к страданиям бедняков, и в особенности увечных. Сама же я жила только благодаря милости Божией и отзывчивости короля.