Разделенный Мир
Шрифт:
– Слушай, ты казался мне более понятливым. ТЫ что, не слышал? Я сказала – купить. Купить!
Сяма растерянно пожал плечами:
– Я… я… никогда не покупал…
– Да?… – теперь растерялась баронесса. – Ну… я думаю, где можно отнять, там можно и купить.
Сяма в ответ только почесал затылок.
– Хорошо! Иди подбирай людей, потом приведешь их ко мне.
Сяма сделал почти идеальный поворот кругом и бегом направился к своим товарищам. А Машенька тем временем развязала одну из седельных сумок и открыла ее. Порывшись, она достала объемистый мешочек, развязала кожаный шнурок и, бросив задумчивый взгляд на толпящихся и гомонящих гвардейцев, отсчитала двадцать пять небольших золотых монеток. Сунув монеты в карман, она аккуратно затянула мешочек и уложила его на место.
Она была уже в седле, когда вернулся Сяма с тремя головорезами, совершенно убийственного вида. Однако держались они весьма почтительно.
– Ваша колдовская сила, позвольте рекомендовать. – Сяма почти шаркнул подошвой растоптанного сапога, и Машенька едва не расхохоталась. – Это Жан Пожир, самый честный человек, которого я знаю. Он на моих глазах отказался грабить монастырь… Это Стоп и Ржавый Гвоздь – самые сильные ребята в бан… в отряде. Они могут успокоить любого…
Он выжидающе уставился на Машу, ожидая одобрения или разноса, а та внимательно оглядывала кандидатов в офицеры.
Жан Пожир был здоровенным, рыжеволосым, довольно молодым парнем с упрямым взглядом исподлобья. Он стоял, уверенно расставив ноги и заложив большие пальцы рук за поясной ремень так, что ладони почти касались рукояток двух коротких мечей. Его голубые глаза смотрели прямо в лицо Маше со странным, непонятным ей выражением.
Стоп и Ржавый Гвоздь напоминали двух самцов-горилл. Их огромные тела были слегка сгорблены. Казалось, что их спины сгибаются под тяжестью здоровенных рук, опускавшихся чуть ли не ниже колен и оканчивающихся покрытыми шерстью бочонками сжатых кулаков. Их маленькие глазки светились затаенной злобой и… преданностью!
«Ну что ж, – подумала Машенька, – все равно выбирать не приходится».
– Значит, так, – раздумчиво протянула она. – Лейтенант объяснил вам ваши обязанности?…
– Так, Ваша колдовская сила, я же не мог до твоего одобрения!… – растерянно забормотал Сяма. Машенька с легкой улыбкой глянула на него и продолжила:
– Тогда слушайте. Лейтенант разделит отряд на две равные части, которые будут называться… отделениями. Вы двое, – она кивнула на горилл, – в чине капралов будете командовать каждый своим отделением. Сами будете подчиняться лейтенанту… Теперь – ты. – Она повернулась к рыжему. – Ты рекомендован в каптенармусы. Это значит, что тебе придется заведовать имуществом отряда, закупать провизию, оружие, одежду. Все эти дела потребуют обращения с деньгами. Ты как, деньги-то считать умеешь?…
Она усмехнулась, а парень неожиданно покраснел и пробормотал густым басом:
– Подумаешь – наука, монетки считать!…
– Да? – Машенька медленно вытянула из кармана монетку и показала ее будущему начхозфинчасти. – Это что?
Физиономии вытянулись у всех четверых, но ответил Жан Пожир.
– Это десять гульдов.
– Глядите-ка!… Он действительно умеет считать!… – театрально удивилась Машенька. – А может, ты и читать-писать умеешь?…
Рыжий снова залился ярким румянцем:
– Умею…
Теперь уже три пары глаз уставились на него.
– Ты грамотный?! – Сяма открыл рот первым, и все почувствовали напряжение в его голосе. «Почуял конкурента!…» – мелькнуло в голове у Машеньки.
– Очень хорошо! – Новоявленная баронесса снова взяла разговор в свои руки. – Значит, у нас есть кому составить список гвардейцев. – Она повернулась в сторону Сямы. – По тому, как ловко ты уходишь от этого вопроса, я поняла, что ты не владеешь грамотой?
Тот неожиданно гордо выпрямился и даже подбоченился.
– Благородному воину некогда, да и незачем, разбираться в каких-то там каракулях! Я умею ставить подпись и достаточно хорошо разбираюсь в людях, лошадях и оружии! Так что грамота…
– Никогда и никому еще не мешала, – перебила его Маша. – И вообще, ты, лейтенант, заткнись, пока лишнего не наболтал.
Она снова повернулась к повышенной в чине троице.
– Значит, Жан Пожир составляет список личного состава, лейтенант Сяма делит отряд на два отделения, вы принимаете командование над своими подчиненными. На все дела вам час. После этого Сяма и Жан – ко мне. Остальным готовить лагерь – мы здесь заночуем. Свободны, – скомандовала она.
Ее офицеры развернулись и направились в сторону рядового состава. Машенька тяжело вздохнула, подумав: «И чего я с ними связалась! Ехала бы сейчас спокойненько к своему герцогу!…»
Она тронула своего жеребца, и тот медленно двинулся с поляны в негустой перелесок. Отъехав несколько десятков метров, Маша соскочила с коня и устроилась на относительно чистом клочке травы под раскидистым кустом бузины. Через несколько секунд ее тело уже отдыхало. Та же неопределимая субстанция, которую в просторечии называют «дух», «душа», а сама Машенька называла «Маша-Два», отправилась обозреть окрестности.
В первую очередь Маша-два присмотрелась к тем страстям, которые разбушевались в толпе ее наемников.
Бравые молодцы обступили вновь назначенных ею офицеров плотным кольцом и кричали каждый свое.
– …Да нет у нее никаких денег!… Брешет она, а вы как дубье тупое, за ней попретесь!… Получите по паре медяков да по тряпочке между ног!… А ведьмачка заявится к герцогу во главе отряда… Вот ей и будут честь и хвала!… И денежки!… – размахивая короткопалыми кулаками, рокотал утробным басом низкорослый мужичок, с совершенно необъятным животом, охваченным широким поясом, из-за которого торчал ржавый зазубренный топор. При этом он поминутно оглядывался на стоявшего несколько в стороне и молчавшего Трота.
– А зачем это нас надо переписывать?… – бубнил топтавшийся напротив басистого пузана верзила с изрытой оспой физиономией. – Не надо меня переписывать… Меня сам герцог не переписывал и ведьме я не дамся!…
– Идти надо за ведьмой!… Коль она нас к себе берет – чего еще надо!… Да под ее покровительством мы будем первыми людьми у герцога!… И кто слышал, чтобы ведьма когда неправду говорила… – пытался перекричать всех черномазый лохматый мужичина с казацким кучеряво-смоляным чубом, падавшим на горевшие угрюмой злобой глаза.