Разгуляевка
Шрифт:
«Нет», — сказал Митька.
«Ну, смотри», — еле слышно прошелестело из темноты.
Вслед за этим раздался стук ковшика, потом густой хлюпающий звук, нежная, едва уловимая матерщина, еще раз стук ковшика — и тишина. Митька сидел под окном на снегу и слушал, как в стене зимовья у него за спиной возится мышь. Где-то на другом конце деревни протяжно залаяли собаки.
«Н-да, — сказал уже совсем другой голос у него над головой. — Никак, бляха-муха, зачерпнуть без него не мог. Глубоко. А ладошкой — не помогает».
Митька поднялся на ноги и увидел перед собой все того же самого человека. Только теперь он стоял более-менее прямо, и в руках у него покачивался укороченный кавалерийский карабин.
Посмотрев еще немного на Митьку, он тяжело вздохнул, неуверенно повел головой в сторону, как бы проверяя — выдержит ли ее шея, и наконец сказал:
«На самом донышке, ети его, оставалось. Думал, помру. Ты кто?»
«Я — Митька. Из Разгуляевки к вам пришел».
Тот помолчал.
«А это у тебя там чего?»
«Пулемет».
Снова молчание.
«Чей?»
«Мой».
Человек поморщился, вздохнул и пожал плечами:
«Тогда тебе к командиру. Я-то здесь, бляха-муха, при чем?»
В отряд Митьку взяли без разговоров. Даже не спросили, откуда у него пулемет. Есть — и очень даже прекрасно.
«Вот патронов тебе тоже на, — сказал ординарец Водяникова. — Куда тебе пулемет без патронов? Стрелять из него умеешь?»
«Могу», — сказал Митька.
«Покажь».
Митька вышел за ворота, лег в снег, прицелился и снес верхушку самого дальнего дерева.
«Молодца», — одобрил вышедший следом за ним ординарец.
«Кто стрелял?» — крикнул высунувшийся из окна ближней избы опухший от долгой пьянки Водяников.
«Ты же сам хотел пулеметчика! — закричал в ответ ординарец. — Вот я тебе и нашел. Всю ночь не спал, пока вы там самогон жрали».
Но Водяников определил Митьку к лошадям. Когда тот заикнулся, что хотел бы остаться при своем пулемете, он посмотрел на него заплывшим глазом, помолчал, и Митька сам сказал, что лучше пойдет к лошадям.
«Попробуй потеряй у меня хоть одну, — предупредил Водяников. — На тебя вместо коня верхом посажу человека. Без лошадей нам с той стороны не уйти. Головой отвечаешь за каждую, понял?»
«Хорошо».
«Не хорошо, а так точно. Еще раз спрошу — понял?»
«Понял, так точно!»
«Да нет, ничего ты не понял. Отвечать головой — это значит, я тебе ее просто отрежу. Сам. Если что. Вот теперь понял?»
Митька прищурился и медленно кивнул.
«Вижу, что понял, — сказал Водяников. — Иди хвосты им крути. Завтра выступаем».
До вечера Митька бродил по деревне, пересчитывал лошадей и отнекивался, когда ему предлагали выпить. Время от времени он вспоминал про Разгуляевку, про мать, про Нюрку, про свою жизнь на станции и думал — не вернуться ли, но мысль о Юрке с Витькой и о станционной шпане тут же отрезвляла его, делала сосредоточенным. Он хлопал ладонью по очередному лошадиному крупу и громко говорил:
«Двадцать шесть!»
Когда дошел до самых последних дворов, счет у него приближался к пятидесяти. К этому времени сумбур в его голове постепенно улегся, и перед ним со всей очевидностью предстала очень простая, но при этом очень неприятная мысль. Поход с отрядом Водяникова на ту сторону в его ситуации ничего не решал. Митька знал, что даже если он вернется оттуда героем, то в Разгуляевке это абсолютно ничего не изменит, и ему все равно придется отвечать как перед Чижовыми, так и перед блатной шпаной. И тем, и другим на маньчжурских староверов было глубоко наплевать. Это не староверы прошлым летом затащили их тринадцатилетнюю сестру за пакгауз, а потом заставили их самих вместе с блатными полчаса валяться в снегу.
Под дулом пулемета, в котором, кстати, даже не было патронов.
От всех этих мыслей Митька опять начинал злиться, а коня номер сорок девять даже слегка стукнул кулаком в морду, когда тот потянулся к его ладони, подумав, наверное, что там овес.
В первую же ночь после перехода границы Митька потерял двух лошадей. Вечером, когда отряд спешился и встал на привал, он согнал их всех на открытый пригорок и, задав им овса, присел рядом с мужиками к костру. Ему дали поесть, напоили горячим чаем, а потом сказали, чтобы он шел ночевать с лошадьми.
«Там же никого нет, — возразил Митька. — Чего им будет? И как мне там спать, на снегу?»
«А ты думал — пирожки за печкой трескать приехал? Давай, паря, двигай. Никто тебя с нами силком не тащил. Если командир увидит, что ты не при лошадях, считай — конец тебе. Он человек серьезный».
Митька выпросил на ночь тяжелый тулуп, пинками разогнал сгрудившихся для тепла лошадей, забрался в самую середину табуна и постарался закрыться их крупами от резкого ветра, который гулял на пригорке туда и сюда. Стоять в этой постоянно движущейся массе было непросто, но Митька постепенно приноровился и переступал с ноги на ногу как раз в те моменты, когда начинали беспокоиться ближние к нему кони. Их огромные теплые бока мягко давили на Митьку со всех сторон, иногда поддерживая его так крепко, что он мог даже поджимать ноги и висеть некоторое время, поглядывая на звезды и думая о чем-то своем.
Вскоре усталость от дневного перехода и от предыдущей бессонной ночи все-таки одолела его. Митька сам не заметил, как задремал, закинув руку и положив голову на спину притихшей, наконец, а может быть, догадавшейся, что человек сильно устал, лошади. Ему снилось лето и мамка — снилось, как он играет ей на гармони, а она стоит в сенях и смеется. Потом приснилась Нюрка, которая почему-то косила глаза и лаяла как собака.
«Я тебя, сучонок, кончу прямо сейчас!» — кричал Водяников, размахивая наганом, с рукоятки которого уже капала Митькина кровь.
Сам Митька, ничего не соображая, лежал между уходящих куда-то вверх, в темноту, длинных и тонких лошадиных ног, и пытался нащупать рукой у себя во рту недостающие передние зубы. Боли он еще не испытывал, но чувствовал, как под неловкими пальцами что-то хрустит.
«Убью! — повторял Водяников. — Сколько лошадей должно быть? Сколько?»
«Пятьдесят четыре», — пробормотал Митька, еле ворочая в кровавом месиве языком.
«Пятьдесят четыре! — заорал одноглазый. — Пятьдесят четыре! А сейчас сколько?»