Чтение онлайн

Назвать-то можно как угодно. Иногда мне это напоминает классический еврейский анекдот: еврей приходит в ресторан и видит за соседним столиком человека, который ест потрясающе вкусно, причмокивая, наслаждаясь, жареную свинину. Еврей говорит официанту: «Принесите мне, пожалуйста, эту рыбу». Официант говорит: «Прошу прощения, но это не рыба, это свинина!» «Боже мой, – восклицает еврей, – я же вас не спрашивал, как ее зовут!» Вот так и здесь – нам была дана определенная доктрина, и важно было не спрашивать, как ее зовут. Суть ее, по большому счету, была более чем христианской, хотя так и не называлась.

Поэтому принципиальный слом в русском сознании не наступал. От традиционных для нас православных идей и некоего православного мира мы перешли к теме социалистической общности. По-прежнему личные интересы были для нас менее значимы, чем общественные, по-прежнему на миру и смерть была красна, по-прежнему мы понимали, что надо любить семью и родину. В какие-то моменты времени приоритеты, конечно, сдвигались, но суть оставалась той же. Мы гордились своей страной. И в том или ином виде заповеди всегда присутствовали – в первую очередь «не убий» и «не укради». Хотя, конечно, с «не укради» – отдельная тема. Да и с «не убий» существовали некоторые сложности, но по крайней мере было ясно, что эта функция четко перекладывалась на государство – оно имело право убивать. Мы не почитали день субботний, но точно почитали день воскресный, особенно когда он появился.

Однако в XXI веке многое изменилось – и не в лучшую сторону.

Вот что интересно: нам казалось, что, раз человеческая цивилизация движется вперед и вверх по пути технического прогресса, это значит, что и морально-этически она изменяется только в позитивном направлении. Что человек должен становиться все лучше и лучше, чище и чище – ну не то чтобы ростом выше и шире в плечах, но взгляд у него должен быть пронзительный и осознанный. При этом понять, с чего вдруг мы так решили, абсолютно невозможно. Конечно, это дикое заблуждение. Я бы сказал, глупейшее по своей природе.

Потому что те же самые завывания о новом веке и развитии цивилизации звучали и в начале XX века. То же ощущение: мол, сейчас, когда человек подчинил себе машины, когда он использует силу пара и электричества, проникает в глубь материи и освобожден от средневековых предрассудков, когда мы создаем новое, начиная от прорывов в медицине и заканчивая искусством, уж теперь-то!..

И чем это закончилось?

Закончилось ужасом Первой мировой войны, когда венец природы оказался не более чем пушечным мясом. И выяснилось, что единственное, чего добилась цивилизация – это того, что люди научились находить оправдание для массовых убийств себе подобных, при котором даже перестают их рассматривать как индивидуальностей. Что, к слову, отличает этот подход от подхода недоброй памяти инквизиции. Инквизиция, мучая тебя, хотя бы делала вид, что спасает твою душу. А тут? Когда немцы использовали всю мощь химической науки, чтобы уничтожить отравляющими веществами армию противника во время наступления под Ипром, – о чем тут говорить? Их что, волновала судьба каждого отдельного солдата, его переживания, его отношения с Богом? Да ничего подобного. Интересовала статистика: сколько уже наконец их погибнет. Чем больше, тем лучше.

Поэтому наивное ожидание, что с прогрессом человек становится лучше, оставлю философам. Пока могу сказать только одно: с прогрессом человек научается уничтожать себе подобных все эффективнее. Если это и есть критерий улучшения человеческой души, то да, бесспорно, результат очевиден.

Но вместе с этим нам всегда продолжало казаться, что время от времени вдруг да происходят такие глобальные изменения человеческой природы, когда она, природа, словно прозревает. Смотрит человек на себя со стороны и говорит: «Батюшки, эпоха Возрождения! Как я прекрасен!» И тут же возникает Леонардо и все прочие великие художники, и спустя века мы говорим: «Боже мой, какой был расцвет!»

Или вдруг во Франции появляются просветители, энциклопедисты, и сегодня мы с придыханием, получая удовольствие от раскатывания гласных и согласных во рту, перечисляем, грассируя: «О, Монтескьё… о, Робеспьер… о, Дантон…» – смешивая и убийц, и философов, и революционеров. Мы со слезами умиления вытягиваемся в струнку и вспоминаем «Марсельезу» – песню, сочиненную за ночь, – и рассказываем друг другу трогательные истории.

А что такого трогательного-то было? Ну да, конечно, l’'egalit'e, fraternit'e и все такое прочее. Свобода, равенство, братство. Понимаю. Только к чему это привело? К отрубленным головам, большой крови, гигантской войне в Европе и миллионам погибших. А чем закончилось? Венским конгрессом и восстановлением монархии. Троны, конечно, пошатались, но быстро вернулись в исходное положение. Что было очевидно, потому что тот самый воспитанный революционерами Наполеон, придя к власти, начал с уничтожения книг собственного авторства, содержащих более чем радикальные воззрения, и не поленился короноваться.

Первая мировая война сломала традиционное мироустройство. Вышла из тени Америка, и показалось, что вот, смотрите – слом морали. Вот у нас есть две доктрины – диктаторская и демократическая. Ценности христианские после Первой мировой войны отступили куда-то на второй план и оказались практически низвержены. Не будем отрицать, что и сам Ватикан сделал все возможное, чтобы себя дискредитировать – по крайней мере в глазах итальянцев. Сложнейшая история воссоединения Италии и ее борьбы за независимость привела к тому, что Ватикан ограбили. Поэтому на протяжении многих лет Папа Римский каждое воскресенье проклинал итальянское государство. Вряд ли это способствовало повышению морали; и хотя позже Муссолини с Ватиканом замирился, но, как говорится, осадочек остался.

XX век отмечен расцветом богоборческих направлений, которые тем не менее вбирали в себя некие элементы христианства. Что интересно, каждый раз, когда речь шла о богоборчестве, тут же проявлялись разнообразные свободы, и среди флагманов, локомотивов этих свобод были именно свободы сексуальные. Об этом не принято говорить, не принято рассуждать. Но историки знают, что даже национал-социализм Гитлера зарождался не просто в пивнушках, а в гей-клубах. Конечно, в большей степени гомосексуальная тема относится к истории Эрнста Рёма, нежели самого Гитлера, но из песни слов не выкинешь.

Да и в Советской России на первом этапе ее существания относились к подобным шалостям более чем терпимо. Однако появившиеся в Европе тоталитарные режимы и тогда еще пуританская Америка сообща смогли загнать вырвавшегося на свободу Купидона вседозволенности обратно в стойло. И тогда раздался ропот: «Ну вот, видите, как все плохо? Оказывается, тоталитарные режимы борются со свободами! И притом с какими свободами!»

А с какими свободами они борются?

Снова углубимся в историю и вспомним 1861 год. Рабство в Америке. Крепостное право в России, которое, по большому счету, ничем принципиально от того же самого рабства не отличается. И вот в Америке начинается Гражданская война – которая не имела никакого отношения к правам рабов, хотя сейчас американцам очень выгодно трактовать ее причины именно так. А Россия, в свою очередь, отменяет крепостное право. Но отменить – это полдела, надо еще научиться жить в изменившихся условиях. Даже в современном мире мы до сих пор регулярно видим на таких примерах, как Фергюсон, как вспыхивает расовая проблема. Тем не менее на флаг была поднята идея равенства: что все люди, в том числе и разных рас, имеют одинаковые права.

Появляется доктрина «один человек – один голос», каким бы ни был этот человек. Начинают работать демократические институты, на первый план выдвигается чистая статистика: важно, как ты голосуешь. И в эти игры играют все. Каждая страна называет себя истинной демократией, даже если является абсолютно тоталитарной, что не мешает ей проводить повсеместные выборы и считать, что это самые честные выборы в истории. И не важно, что на этих самых честных выборах в истории побеждает, как надо, то коммунистическая партия под мудрым руководством светоча и отца народов, то Гитлер – не с первой попытки, так со второй, – то Муссолини получает необходимый ему кредит доверия. И никто не говорит о том, что при желании выборы можно сфальсифицировать. В Америке происходит осознание, что выборы – это «наше все», начинаются разговоры о свободной прессе. И весь XX век идет активная борьба за права, которая поначалу осуществляется на фоне колоссального пуританства в общественных нравах.