Разрыв-трава, Парнок София Яковлевна

Разрыв-трава

на обложку

Парнок София Яковлевна

Шрифт:

* * *

Этот вечер был тускло-палевый, — Для меня был огненный он. Этим вечером, как пожелали Вы, Мы вошли в театр «Унион». Помню руки, от счастья слабые, Жилки — веточки синевы. Чтоб коснуться руки не могла бы я, Натянули перчатки Вы. Ах, опять подошли так близко Вы, И опять свернули с пути! Стало ясно мне: как ни подыскивай, Слова верного не найти. Я сказала: «Во мраке карие И чужие Ваши глаза…» Вальс тянулся и виды Швейцарии, На горах турист и коза. Улыбнулась, — Вы не ответили… Человек не во всем ли прав! И тихонько, чтоб Вы не заметили, Я погладила Ваш рукав. 1935 (?)

* * *

Я не люблю церквей, где зодчий Слышнее Бога говорит, Где гений в споре с волей Отчей В ней не затерян, с ней не слит. Где человечий дух тщеславный Как бы возносится над ней, — Мне византийский купол плавный Колючей готики родней. Собор Миланский! Мне чужая Краса! — Дивлюсь ему и я.— Он, точно небу угрожая, Свои вздымает острия. Но оттого ли, что так мирно Сияет небо, он — как крик? Под небом, мудростью надмирной, Он суетливо так велик. Вы, башни! В высоте орлиной Мятежным духом взнесены, Как мысли вы, когда единой Они не объединены! И вот другой собор… Был смуглый Закат и желтоват и ал, Когда впервые очерк круглый Мне куполов твоих предстал. Как упоительно неярко На плавном небе, плавный, ты Блеснул мне, благостный Сан-Марко, Подъемля тонкие кресты! Ложился, как налет загара, На мрамор твой — закатный свет… Мне думалось: какою чарой Одушевлен ты и согрет? Что есть в тебе, что инокиней Готова я пред Богом пасть? — Господней воли плавность линий Святую знаменует власть. Пять куполов твоих — как волны… Их плавной силой поднята, Душа моя, как кубок полный, До края Богом налита. 1914, Forte del Marmi

* * *

Безветрием удвоен жар, И душен цвет и запах всякий. Под синим пузырем шальвар Бредут лимонные чувяки. На солнце хны рыжеет кровь, Как ржавчина, в косичке мелкой, И до виска тугая бровь Доведена багровой стрелкой. Здесь парус, завсегдатай бурь, Как будто никогда и не был, — В окаменелую лазурь Уперлось каменное небо, И неким символом тоски — Иссушен солнцем и состарен — На прибережные пески В молитве стелется татарин. 1916

Валерию Брюсову

* * *

Какой неистовый покойник! Как часто ваш пустеет гроб. В тоскливом ужасе поклонник Глядит на островерхий лоб. Я слышу запах подземелий, Лопат могильных жуткий стук, — Вот вы вошли. Как на дуэли, Застегнут наглухо сюртук. Я слышу — смерть стоит у двери, Я слышу — призвук в звоне чаш… Кого вы ищете, Сальери? Кто среди юных Моцарт ваш?.. Как бы предавшись суесловью, Люблю на вас навесть рассказ… Ах, кто не любит вас любовью, Тот любит ненавистью вас. 1913

Акростих

Котлы кипящих бездн — крестильное нам лоно, Отчаянье любви нас вихрем волокло На зной сжигающий, на хрупкое стекло Студеных зимних вод, на край крутого склона. Так было… И взгремел нам голос Аполлона, — Лечу, но кровию уж сердце истекло, И власяницею мне раны облекло Призванье вещее, и стих мой тише стона. Сильнее ты, мой брат по лире и судьбе! Как бережно себя из прошлого ты вывел, Едва вдали Парнас завиделся тебе. Ревнивый евнух муз — Валерий осчастливил Окрепший голос твой, стихов твоих елей, Высокомудрою приязнию своей. 1916

Владиславу Фелициановичу Ходасевичу

* * *

Пахнет по саду розой чайной, Говорю - никому, так, в закат: «У меня есть на свете тайный, Родства не сознавший брат. Берегов, у которых не был, Для него все призывней краса, Любит он под плавучим небом Крылатые паруса, И в волну и по зыбям мертвым Вдаль идущие издалека...» Владислав Ходасевич! Вот вам На счастье моя рука. 1916

Евдоксии Федоровне Никитиной

31 Января

Кармином начертала б эти числа Теперь я на листке календаря, Исполнен день последний января, Со встречи с Вами, радостного смысла. Да, слишком накренилось коромысло Судьбы российской. Музы, не даря, Поэтов мучили. Но вновь — заря, И над искусством радуга повисла. Delphine de Gerardin, Rachel Varnhaga, Смирнова, — нет их! Но оживлены В Вас, Евдоксия Федоровна, сны Те славные каким-то щедрым магом, — И гении, презрев и хлад и темь, Спешат в Газетный, 3, квартира 7. 1922

* * *

Ни нежно так, ни так чудесно Вовеки розы не цвели: Здесь дышишь ты, и ты прелестна Всей грустной прелестью земли. Как нежно над тобою небо Простерло ласковый покров… И первый в мире вечер не был Блаженней этих вечеров! А там, над нами, Самый Строгий Старается нахмурить бровь, Но сам он и меньшие боги — Все в нашу влюблены любовь.

* * *

В те дни младенческим напевом Звучали первые слова, Как гром весенний, юным гневом Гремел над миром Егова, И тень бросать учились кедры, И Ева — лишь успела пасть, И семенем кипели недра, И мир был — Бог, и Бог — был страсть. Своею ревностью измаял, Огнем вливался прямо в кровь… Ужель ты выпил всю, Израиль, Господню первую любовь? 3 июня 1921

* * *

О, этих вод обезмолвленных За вековыми запрудами Тяжесть непреодолимая! Господи! Так же мне! Трудно мне С сердцем моим переполненным, С Музой несловоохотливой.

* * *

Как музыку, люблю твою печаль, Улыбку, так похожую на слезы, — Вот так звенит надтреснутый хрусталь, Вот так декабрьские благоухают розы. Сентябрь 1923

1-4 5 6 7 8 9 10 11 12