Чтение онлайн

Говорил Харитон тоненьким сипловатым голоском, и вспомнил Игнат, что по заглазью его звали Пискуном.

— Как жизня-то? Денег, поди, приволокли торбу? — с такой же ласковостью спросил Харитон, повел острым носом, будто принюхиваясь. Ты раздевайся. — Сейчас Агапка придет, ужинать будем.

Он вернулся к столу и взялся за скалку.

— Я по делу… — Игнат коротко рассказал, как они остались без корма, и попросил взаймы воза два-три сена.

— Украли! — ахнул Пискун, бестолково закрутился у стола, приговаривая: — Ай-я-я, ай-я-я, напасть какая! Что за язва варначит. Креста на вороту нету… А сена я вам дам, дам, Игнаша, как не дать! Сколько надо, столько и берите. Да ты не торопись, посиди со мной.

Почти что силком Пискун усадил Игната за стол. Разрезая лепешку, он все сокрушался, ахал. Можно было подумать, что это у него самого уволокли сено. Когда пришел Агапка, такой же тонкий в кости и остролицый, как батька, по молчаливый, неприветливый, Харитон заново заставил Игната рассказать о краже. Агапка скривил губы в непонятной усмешке, ничего не сказал.

За столом с шумом хлебали лапшу, Харитон допытывался:

— Что будет с нами, Игнаша? От кого идет такой кавардак нашей жизни? От большевиков, или господь за грехи обходит нас своей милостью? А?

— При чем тут большевики? Сами мы хороши.

— Оно так, сразу согласился Харитон. До того хорошие, что лучше-то уж и некуда. Намедни твой дружок, Тараска, попросил у меня мешок хлеба и посулился за него дровишек на заимку подвести. Потом назад попятился… Скоро, говорит, коммуния будет, все добро в одну кучу свалят. Получается, говорит, не у тебя взаймы взял у коммунии, ей и отдавать буду. Boнa что вытворяет! Одно слово сукин сын!

— Ему эта мука поперек глотки пойдет! — зло буркнул Агапка.

— Цыц, ты… Дай с человеком поговорить, — одернул его Харитон.

— Надо было Лазурьке об этом сказать! — Игнат, скосив глаза, разглядывал Агапку. Что он за человек, что у него на уме? В партизанах не был, отсиделся на заимке. Максюха его, кажись, помоложе будет…

— Лазурьке сказать? — спросил Харитон, дробно засмеялся. — Им паскудная баба правит, твоим Лазурькой.

И, должно, приметив, что сказанное не по нутру Игнату, тут же прибавил:

— Сам-то Лазурька мужик ничего, стоящий… Но… До него ходил в председателях Ерема, тот был много лучше. А за сеном приезжай хоть завтра. Хлеб понадобится бери хлеба. Я, Игнаша, не скупердяй.

— Спасибо, Малафеич…

— Что спасибо! Только дураки в толк не берут: для нас теперича одно спасение держаться друг за дружку.

У порога завозился, зашумел соломой телок, и в нос ударил кислый запах мочи и прели… Игнат поднялся из-за стола. Встал и Харитон. С тревожным ожиданием, заглядывая слепенькими глазами в лицо Игната, спросил:

— Неужели же конец старой жизни приходит? А? Неужели семейщина дозволит командовать над собой кому попало?

Встревоженность Пискуна, жалкое помаргивание его глаз охолонули Игната тоской и печалью. Тоже мается человек, тоже душа не на месте, а что ему скажешь, когда и самому ничего не понять?

Чуть подождав, Пискун перевел разговор на другое: — Как жить-то думаете? Что делать вам, сильным ребятам, без тягла?

— Корнюха собирается в работники.

— Подрядился уже?

— Нет еще.

— Тогда присылай ко мне. Поселю на своей заимке, коня дам, семян, пускай сеет, сколько убрать в силах. Осенью урожай поделим.

— Что-то не пойму…

— Я и сам в этой жизни ничего не понимаю. Земля вхолостую гуляет, а с работниками не связывайся. Лазурька вмиг присобачит налог непосильный. Если же повернуть таким манером, будто я вам помогаю семенами и прочим и держать наш уговор в тайности польза вам и мне.

— Игнат обрадовался, но тут же насторожился. Пискун мужик с худой славой, ну, как вздумал объегорить? Чужая душа потемки, никаким ее фонарем не просветишь. Но он сразу же устыдился своей подозрительности. Думать о человеке плохо, когда он ничего плохого тебе не сделал, не сказал, грех великий. Не потому ли на земле столько зла, что никто друг другу не верит…

— Ладно, я с Корнюхой посоветуюсь…

По дороге домой Игнат опять обдумывал слова Харитона и окончательно уверился: не лукавит мужик. Не из тех он,

которые по глупости своей не берут в соображение, что таких ребят, как они, мятых и битых, на мякине не проведешь, а пропечешь потом не обрадуешься. Неспроста, конечно, льнет к ним Пискун. В новой жизни, запутанной до невозможности, опору обрести хочет. А на кого же ему опереться, как не на них, бывших партизан, утвердивших эту жизнь? Плохого тут ничего нет. Опора, она всем нужна. Вот и он о Настюхе подумывал не потому лишь, что хозяйки в доме нет, хочется почувствовать рядом сердце другого человека, не замученного думами.

Корнюхе предложение Пискуна совсем не понравилось. Даже путем не выслушав Игната, он заерзал на лавке, засопел толстым носом, съехидничал:

— Какой ты шустрый стал, братка! С чего бы?.. Спровадить хочешь?

— Ты же сам говорил, что надо наняться. — Игнат перестал понимать брата: что ни скажи не так. Какого черта он злобится? Чего рычит?

— Говорил… — подтвердил Корнюха, отводя взгляд в сторону. И то, что он прячет глаза, раздражало Игната пуще всего.

— Ну так что?!

— А то, что давно это было. Тогда ты помалкивал, прыти такой не было у тебя, — Корнюха усмехнулся так, будто знал за ним, Игнатом, какой-то грешок, что-то недозволенное. И это вывело Игната из себя, в нем взыграла кровь ерохинской родовы.

— Замолкни! — рубанул кулаком по столу. Больно много знать стал! Волю забрал! Пойдешь к Харитону! Завтра же!

От неожиданного крика Корнюха вылупил глаза, подскочил, сгреб шубу, шапку и метнулся к двери. Игнат сунул вздрагивающие руки под ремень, заметался по избе. Почти сразу же пожалел, что наорал на брата. Видно, он становился таким же, как другие, позабыл о тихом душевном слове, криком захотел утвердить свою власть над братом.