Чтение онлайн

Так вот, мы замечаем, что во внутричерепном процессе мышления есть аналогичный фильтр, который, подобно эпигенезу в индивидуальном организме, требует подчинения и навязывает это требование с помощью процесса, более или менее напоминающего логику (т.е. похожего на построение тавтологии для создания теорем). В процессе мышления строгость аналогична внутренней связности в эволюции.

Резюмируя, можно сказать, что внутричерепная стохастическая система мышления или обучения близко напоминает ту компоненту эволюции, в которой случайные генетические изменения отбираются эпигенезом. Наконец, историк культуры имеет в своем распоряжении мир, где формальное сходство сохраняется в течение многих поколений истории культуры, так что он может разыскивать там соответствующие паттерны точно так же, как зоолог ищет гомологии.

Обратившись теперь к другому процессу обучения или творческого мышления, включающему не только мозг индивида, но и мир вокруг организма, мы находим аналог этого процесса в эволюции, где опыт создает то отношение между организмом и средой, которое мы называем приспособлением, навязывая организму изменения привычек и сомы.

Каждое действие живого организма включает в себя некоторую долю проб и ошибок, а чтобы проба была новой, она должна быть в некоторой степени случайной. Даже если новое действие – лишь элемент некоторого хорошо изученного класса действий, все же, поскольку оно ново, оно должно стать в некоторой степени подтверждением или исследованием предложения «это делается вот так».

Но при обучении, как и при соматическом изменении, есть ограничения и облегчения, отбирающие то, что может быть выучено. Некоторые из них – внешние для организма, другие – внутренние. В первом случае то, что может быть выучено в данный момент, ограничивается или облегчается тем, что было выучено раньше. В действительности, есть еще обучение тому, как учиться – с конечным пределом, определяемым генетическим строением – тому, что может быть сразу же изменено в ответ на требования окружения. И на каждом шаге, в конечном счете, действует генетический контроль (как это было указано при обсуждении соматической изменчивости в разделе 4).

Наконец, необходимо сопоставить оба стохастических процесса, которые я разделил с целью анализа. Какие формальные отношения существуют между ними?

Как я понимаю, суть дела состоит в контрасте между дискретным и аналоговым, или, на другом языке, между именем и именуемым процессом.

Но именование есть само по себе процесс, и притом такой процесс, который происходит не только в нашем анализе, но также – глубоким и значительным образом – в самих системах, которые мы пытаемся анализировать. Каковы бы ни были кодирование и механические отношения между ДНК и фенотипом, все же ДНК есть некоторым образом распорядительный орган, предписывающий – и в этом смысле называющий – отношения, которые должны проявиться в фенотипе.

Но если мы допускаем, что именование есть явление, встречающееся в изучаемых нами явлениях и организующее их, то мы признаём ipso facto, что мы ожидаем найти в этом явлении иерархию логических типов.

До этого места мы можем обойтись Расселом и Principia. [Имеется в виду книга Рассела и Уайтхеда, цитированная выше. – Прим. перев.] Но теперь мы уже не находимся в расселовом мире абстрактной логики и математики, и не можем принять пустую иерархию имен или классов. Математику легко говорить об именах имен имен или о классах классов классов. Но для ученого этот пустой мир недостаточен [По-видимому, здесь имеются в виду представители естествознания. – Прим. перев.]. Мы пытаемся разобраться в переплетении или взаимодействии дискретных ступеней (т.е. наименований) с аналоговыми ступенями. Процесс наименования сам по себе именуем, и этот факт вынуждает нас заменить чередованием простую лестницу логических типов, предлагаемую Principia.

Иными словами, для воссоединения двух стохастических систем, на которые я подразделил с целью анализа и эволюцию, и психический процесс, мне придется рассмотреть обе в чередующемся порядке. То, что в Principiaпоявляется как лестница из ступеней одного вида (имена имен имен, и так далее), становится чередованием ступеней двух видов. Чтобы придти от имени к имени имени, нам надо пройти через процесс именования имен. Всегда должен быть процесс порождения, создающий классы прежде, чем они могут быть названы.

Этот весьма обширный и сложный предмет будет рассмотрен в Главе 7.

В Главе 3 читателю предлагалось рассмотреть множество разнообразных случаев, иллюстрирующих почти банальную мысль о том, что два описания лучше одного. Ряд этих примеров оканчивался описанием того, что я считаю объяснением. Я утверждал, что по крайней мере один тип объяснения состоит в том, что к описанию некоторого процесса или ряда явлений добавляется абстрактная тавтология, на которую можно отобразить это описание. Может быть, существуют объяснения и другого рода, а может быть, в конечном итоге все объяснения сводятся к чему-то вроде того, что я описал.

Конечно, в мозгу нет иных материальных объектов кроме его собственных сетей, переключателей и продуктов обмена, и все эти материальные вещи никогда не проникают в наши мысли. Мысль может быть о свиньях или о кокосовых орехах, но в мозгу нет ни свиней, ни кокосовых орехов; а в психике нет нейронов, есть только идеи свиней и кокосовых орехов. Поэтому между психикой и предметами, с которыми она оперирует, всегда существует определенная дополнительность. Процесс кодирования или представления, подставляющий вместо свиней или кокосовых орехов идеи этих объектов – это уже шаг, даже огромный прыжок в выделении логических типов. Имя – это не то, что называется этим именем, а идея свиньи – это не свинья.

Если даже мы считаем разумом более обширное объединение систем, распространяющееся за пределы человеческого тела и включающее в себя человека, его топор, дерево, которое он рубит, и зарубку на стволе дерева; [См. Steps to an Ecology of Mind, p. 458.] даже если это все вместе считать единой системой, удовлетворяющей критериям разума, изложенным в Главе 4, то и тогда в психике не будет ни дерева, ни человека, ни топора. Все эти «объекты» только представляются более обширному разуму в виде образов этих вещей и сообщений о них. Можно сказать, что они заявляют о себе или о своих свойствах.

Во всяком случае, мне представляется глубоко верным, что отношение, подобное предложенному мной отношению между тавтологией и предметом, требующим объяснения, справедливо во всей области нашего исследования. При первом же шаге от свиней и кокосовых орехов в мир кодированных представлений мыслящее существо попадает в область абстракций и, как я убежден, тавтологий. Конечно, можно вполне правильно определить объяснение, как «сопоставление тавтологии и описания». Но это только начало, и такое определение ограничило бы объяснение лишь человеческим видом. Конечно, можно было бы сказать, что собаки и кошки просто принимают мир таким, каков он есть, без всех этих умозаключений. Но нет. Сущность моего утверждения состоит в том, что процесс восприятия сам по себе уже является актом выделения логических типов. Каждый образ – это комплекс кодирования и отображения на многих уровнях. И, несомненно, у собак и кошек возникают зрительные образы. Когда они смотрят на вас, они, несомненно, видят «вас». Когда собаку кусает блоха, собака, несомненно, воспринимает образ «зуда», сосредоточенного «вот там».