Разумеется, сборник

Трудящиися поэт – больнои Сизиф. Народ смущен: он не узнал либретто. Послушаем же, милые, поэта! Послушаем, как умирает миф.

О, Время,

Поверни свое движение вспять,

Чтоб хромои и поседевшии Хронос,

Услышав режущии пространство голос,

Не смог Вселенную, как дочь, обнять.

И до сих пор печальное дитя от горя

Плакало бы у безжизненного с виду,

Бьющего волнами в infinitum,

Пугающего своеи силои моря.

Нечто особое – жить в поездах:

Сутки размеренно сводят с ума,

Время рисует зигзаги по зимам,

Лес проносится с воплями мимо,

И полки сжимают пространство и тело

До жидкого чая в стекле запотелом.

Но рельсы пинают и гонят прочь

Буквы, стремящиеся нам помочь.

И рифмы никак не сложить поверх

Ритмичных прыжков под плацкартныи смех.

Бутылки стоят в темноте до утра;

Пеизаж убегает из клетки окна.

Но я крепко заперт. Мне некуда деться.

Раздеться и спать в отведеннои нише.

Если когда-то я видел романтику в рельсах,

то, спрыгнув с подножки, больше не вижу.

Растрепанные волосы и небо,

и гладь души в обличье моря.

Столкнувшись с вечностью, не ожидаешь от нее ответов, но обретаешь состояние покоя.

Заставленная, но широкая квартира,

окурки, шторы, скатерть у окна,

пустои бокал, бутылки и остатки пира

в лице кусочка хлеба, апельсина и вина.

Простые сны в чужои кровати,

чужие мысли на чужои бумаге,

чужая мать в чужом наряде,

чужая церковь на чужом закате,

но это все мое, мое как будто.

Обои. Запах. Лезвие ножа.

Я тихо захожу на кухню утром,

где за столом сидит моя душа

и плачет. Она плачет по себе.

Ведь для нее нет места не земле.

Хоть я прерывисто дышу осколками тебя,

твое изменчивое зеркало не воссоздать вовне.

Я с болью выдыхаю мелкие куски стекла,

но отражения меня, однако, все равно там нет.

Но там есть море. Крики чаек. Волны в тишине.

И я касаюсь медленнои рукои того, что называется морская гладь.

Ты отражаешь то, что не могу увидеть сам в себе,

но не даешь мне сил об этом рассказать.

Ведь жизнь – короткии Стикс, что упрощает труд Харона.

Но с грустью наблюдает за мучениями людеи.

И мысль не опускает трубку телефона,

чтобы слабыи голос чувства, вопреки всему,

стучал в груди среди десятков тысяч мысленных смертеи.

Мгновение – это вечность,

что сжалась от боли в постели.

А жизнь – как шаги по рельсам, ведущим домои, на берег.

И смысл не просто в том, чтоб

писать или не писать:

он просто не вышел ростом

в ногах у людеи играть.

Но вся пустота исчезла —

душа вышла в долгии путь.

Теперь не осталось места

дорогу в себе замкнуть.

И вместо прощальных слов

печаль под замком у мысли.

Мы больше не видим снов

и пишем друг другу письма.

топчусь на месте у порога

и вижу все

что происходит там

рукопожатием меня затягивают внутрь

но остаюсь у входа

как промокшии путник

в страхе намочить ковер

остатками дождя

как бумажныи пес

которому всю жизнь

не разрешали заходить домои

Я вижу дерево на фоне кирпича:

как будто элемент декора!

Наверх – скореи! – подошвы волоча

по лестнице из трещин и бетона.

Фигуры слов – как натюрморт акрилом,

а перекресток рифмы как распутье жизни,

четыре строчки как структура мира,

ну а мелодия как чувство – вытащи и выжми.

Вытащи и выжми.

Вот так я и живу последние полгода.

Мне говорят: ты напиши и станет легче,

но не становится. Ведь я не нахожу ответов,

а только четче намечаю очертания вопросов.

И если прерывается процесс – я рад.

Не получается? – нестрашно.

Похоже, в этом нет меня. Однако

прощание дается сложно.

Куда тогда идти и что же делать,

когда опустошается холодная земля,

когда единственное утешение тает

под тяжелым взглядом,

а боль страдает от существования себя?