Чтение онлайн

– Девушка! Девушка! Вы сейчас ребенка уроните!

Какой-то частью сознания я воспринимала эти слова, но вот отреагировать на них уже не могла. Я уроню ребенка… Значит, так оно и будет, значит, он упадет. Неужели эта женщина, которая теперь принялась трясти меня за плечо, не понимает, что это выше человеческих сил – проснуться, уснув после трех бессонных суток? Или кто-то по доброй воле готов вернуться в ад, краешком души побывав в раю?

– Девушка, а вам кормить его не пора?

Тут сознание больно укололо меня, я вздрогнула, и сон отлетел. Кормить… Да, действительно, он вертит головой. Господи, чем же я буду его кормить? Два с половиной часа назад я выпоила ему последнюю бутылочку молока. Всю ночь после прихода медсестры-спасительницы меня трясло от страха: найдется ли еще? Успокоится ли ребенок теперь хоть ненадолго? К счастью, молоко нашлось: в три часа ночи я подошла на медсестринский пост, и наша ангел-хранитель передала мне еще одну сорокаграммовую порцию. Ребенок жадно выхлебал ее (он явно не наелся, потому что продолжал втягивать щеки и причмокивать), но тем не менее заснул. Я не спала – меня колотил озноб: что будет еще через три часа? В половине седьмого, когда многие женщины уже покормили детей и сцедили скопившееся за ночь молоко, грянула настоящая удача: нам перепало шестьдесят граммов молока, и ребенок впервые наелся досыта, оставив тоненький белый слой на дне бутылки. В девять и в двенадцать часов нам снова достались неполные сорок граммов. У меня все сжималось внутри, когда я вырывала у него из губ пустую соску и слышала вдогонку ей причмокивание… Сама я по-прежнему была не в состоянии его накормить.

– Настоящее молоко приходит на третьи сутки, – уверенно сказала мне одна из медсестер. Сейчас я цеплялась за эту фразу как за спасительную соломинку: уже середина третьих суток после родов. Только бы нам добраться домой, а там я смогу сама накормить ребенка.

Почти в отчаянии я выглядывала в окно: сколько еще остановок? Две, три? Ребенок беспокоился все сильнее. Когда я спрыгивала с подножки троллейбуса, он уже вовсю крутил головой в разные стороны. Когда я бежала по дорожке к дому, он выкручивался из пеленок всем телом. Когда я, задыхаясь, вставляла в замочную скважину ключ, он стал издавать первые скрипуче-плачущие звуки. Я влетела в комнату, плюхнулась на кровать и, неловко задирая одежду, приложила его к груди. Он начал активно сосать, и у меня отлегло от сердца.

Подержав ребенка у груди примерно полчаса, я решила, что он наелся, и положила его на кровать, подстелив чистую пеленку. Теперь пора поесть и мне. Это я сознавала скорее умом, чем желудком, – ощущение голода за последние три дня стало уже чем-то привычным. После того как мне один раз удалось наесться с чужих тарелок, нехватка пищи переносилась немного легче, а вскоре бесконечное желание спать подавило все остальные чувства. Пустота и подсасывание в желудке были ничто по сравнению с лишенной сна головой. Но поесть, разумеется, надо… Я сделала шаг в сторону кухни.

Ребенок закричал. Нет, это неправда! Этого не могло быть – ведь он наелся только что! Я со стоном села на кровать и взяла его на руки. Он беспокойно перекладывал голову справа налево и открывал рот в поисках несуществующего соска. Прикладывая его к груди, я плакала от ненависти и обиды.

Мне больше не было жаль его – беспомощного и голодного. Если бы я могла его накормить, то, возможно, испытала бы к нему покровительственное, теплое чувство. Но я ничем не могла помочь ему, в то время как он страдал – страдал по моей вине, – и я начала его ненавидеть. Он превращал меня в преступницу, в изувера, обрекающего ребенка на голодную смерть. Я никогда не была жестокой и не хотела ею быть, но стала, стала лишь потому, что у меня родился ребенок!

Будь моя голова хоть немного трезвее, я бы подумала о самом простом выходе из этой ловушки – об искусственном питании. Но беда была в том, что думать-то я как раз и не могла! Голова звенела, вибрировала, ныла. По левой части затылка постоянно пробегали пугающие мурашки, словно мозг, не освеженный сном, рос, как на дрожжах, и искал выхода наружу. От страха я начинала ненавидеть ребенка еще сильнее, и когда минут через сорок он заснул, не выпуская соска изо рта, я оторвала его от груди с темным, недобрым чувством. Устроив ребенка так, чтобы он не свалился с кровати, я пошла прилечь в соседнюю комнату. Лежать рядом со своим мучителем мне не хотелось.

Едва я закрыла глаза, мне показалось, что мозг рвется вон из головы, дрожит и бьется о стенки черепа. Совладать с ним я не могла. Я цепенела от ужаса, чувствуя, как серое вещество смешивается с белым и вызывает какую-то неконтролируемую реакцию, от которой в глазах стояла чернота. Спустя какое-то время напряжение начало спадать, передо мной замелькали красочные пятна, затем – картинки. Приходило облегчение. Вот-вот я смогу забыться до конца…

Он закричал. Должно быть, он кричал уже несколько минут, но я только сейчас начала его слышать. Я уже проваливалась в сон, уже не чувствовала своей больной, чугунно-тяжелой, звенящей головы и радостно неслась в бездонную черную пропасть, но он успел схватить меня за грудки и выволочь наружу. Он не мог потерпеть, чтобы я хоть на секунду провалилась в бесчувствие, и, захлебываясь от возмущения, звал меня помучиться вместе с ним.

Я лежала, не открывая глаз и не поднимая головы. Я чисто физически не могла ее оторвать от серого матраса. Голова была неподъемным пушечным ядром, которое намертво приковало меня к постели, и если бы даже я заставила себя сползти с кровати, то стащить вслед за собой еще и голову я бы уже не смогла. А он кричал и все дальше и дальше оттаскивал меня от сладко дышащего сном черного колодца.

Я пошевелила одной ногой и спустила ее на пол. Потом мне ничего не оставалось делать, как спустить вторую. Потом я начала, помогая себе локтями, подтаскивать за собой все остальное тело, и голова мало-помалу стронулась с места.

Он кричал уже так пронзительно, что ненависть помогла мне вскинуть голову на плечи. Теперь я прекрасно понимала, как чувствуют себя люди, потерявшие сознание от пыток, когда их обливают водой, чтобы привести в себя. Но мой кошмар был хуже, чем все подвалы гестапо: я не могла выдать резидента, указать явки и назвать пароли, чтобы меня перестали терзать, я могла только накормить своего мучителя. Заткнуть ему рот едой – тогда меня перестанут рвать на куски. Но молока не было.

Наконец мне удалось выпрямиться и сесть на кровати. Но как только я это сделала, снизу полыхнуло огнем – загорелись от боли швы, наложенные в роддоме. Врачи были крайне предупредительны ко мне: они предупредили, что мне нельзя садиться две недели, и вышли из палаты. Наверное, они считали, что, родив ребенка, я сразу начну парить в невесомости, что безбрежная радость материнства поднимет меня над землей. Я начала мелко трястись в истерике, смех и плач сшибались, как грозовые тучи, а голова не переставая звенела, как провода под смертоносно высоким напряжением.

Я не спала три ночи подряд. А он три дня голодал. Именно я заставляла его страдать, я была его злейшим врагом с первых минут рождения. И сейчас он мстил мне. Мстил изо всех сил.

В комнате уже не осталось места ничему, кроме крика. Это был беспощадный крик. Обвиняющий крик. Этот крик припирал меня к стенке. Я ничего не могла сделать для этого ребенка, а он все пытался и пытался чего-то от меня добиться. Он не давал мне отключиться от действительности. Он пытался расплющить мне голову, сдавив ее криком. Он обступил меня этим криком со всех сторон, не давая бежать, словно я была преступником, а он – всесильным стражем порядка.

И на секунду среди бесконечного гудения и звона в голове возникла картина, столь знакомая мне по множеству американских боевиков: окровавленный и оскаленный некто в черной кожанке с пистолетом отчаянно кружит на месте, дергаясь то туда, то сюда, но вокруг него сомкнулось плотное кольцо из полицейских мигалок и сирен. Однако прорваться надо любой ценой – ведь речь идет о его жизни. Сейчас этот некто соберет последние силы, стиснет зубы и разрядит свой пистолет в ближайшего полицейского, а затем ринется в образовавшуюся брешь.