Чтение онлайн

– Угу.

– Не надо, – сказал он, а потом спросил: – И что у вас получилось?

– Голубые снимки.

– Что?

– Голубые – значит голубые. Чистые темно-голубые снимки. Сорок семь «B».

– Что вы несете? Вы что, пьяны?

– Я проснулся и зеваю, – сказал я. – Слушайте. Джордж Миллес навинтил на объектив синий фильтр и направил его на черно-белый рисунок, затем сфотографировал его через синий фильтр на цветную негативную пленку. Сорок семь «B» – самый сильный синий фильтр, который только можно купить, и я готов поспорить, что именно им он и воспользовался.

– Какая-то китайская грамота.

– Это миллесская грамота. Это тарамилльщина. Троюродная сестра тарабарщины.

– Нет, вы точно пьяны!

– Да не дурите. Как только я пойму, как расшифровать эту голубизну и сделаю это, то в наших руках окажется еще одна увлекательная штучка Миллеса.

– Я серьезно говорю вам – сожгите все это!

– Ни в коем разе.

– Вы думаете, это все игра? Это вовсе не игра!

– Не игра.

– Ради бога, будьте осторожны.

Я сказал, что буду. Такие вещи легко говорить.

Я отправился в Сомерсет на Уинкантонские скачки, где скакал два раза для Гарольда и три – для других владельцев. День был сухим, с резким ветром, от которого слезились глаза, и слез этих даже размах скачек унять не мог, поскольку хозяева всех лучших лошадей отказались от участия и вместо этого отправились в Ньюбери или Аскот, оставив шанс неумелому большинству. Я пять раз неуклюже проделал дистанцию в целости и сохранности и в скачке для новичков, после того как все остальные попадали друг через друга на первом же препятствии, вдруг обнаружил, что финиширую в гордом одиночестве.

Маленький худенький тренер моего коня приветствовал нас широченной улыбкой, с полными слез глазами и синим носом.

– Господи, парень, здорово! Господи, чертовски холодно. Поди взвесься. Не стой тут. Господи, как же повезло, что все остальные попадали, правда?

– Вы прямо конфетку вышколили, – сказал я, стаскивая седло. – Прыгает просто здорово.

Улыбка у него расплылась чуть ли не до ушей.

– Господи, парень, если он будет прыгать, как сегодня, он обставит Энтре! Иди внутрь. Иди.

Я ушел, взвесился, переоделся, взвесился, снова скакал, возвращался и взвешивался…

Давным-давно все это было для меня новым, и мое сердце бешено колотилось, когда я шел из раздевалки к парадному кругу или когда легким галопом выезжал на старт. Но после десяти лет такой жизни мое сердце билось чуть быстрее обычного лишь на скачках вроде Больших национальных и прочих в таком роде, да и то если у моей лошади были достаточные шансы. Былое буйное возбуждение сменилось рутиной.

Дурная погода, долгие поездки, разочарование и травмы поначалу воспринимались как часть работы. Спустя десять лет я стал понимать, что это, собственно, и есть работа. Рекорды, победы – это уже награда. Излишества.

Орудием моего ремесла были любовь к скоростям и к лошадям и способность сочетать эти два чувства. А также крепкие кости, умение пружинить при падении и способность быстро выздоравливать, когда хорошо упасть не удавалось.

Но ни одно из этих качеств, кроме разве что, может быть, любви к лошадям, ни в коем разе не пригодится мне в работе фотографа.

Я раздраженно шел к машине. День кончался. Я не хотел быть фотографом. Я хотел оставаться жокеем. Я хотел оставаться там, где я есть, в знакомом мне мире, а не вступать в необратимое будущее. Я хотел, чтобы все продолжалось как прежде и не менялось.

На следующий день рано утром на моем пороге появилась Клэр Берген в сопровождении смуглого молодого человека. Когда он пожимал мне руку, его пальцы чуть ли не искрили. А мне-то казалось, что издатели должны быть дородными и непогрешимыми. Еще одна утраченная иллюзия.

Сама Клэр была в светлой шерстяной шапочке, светлом шарфе, аляске, желтых атласных лыжных штанах и отороченных овчиной сапожках. «Ну, – подумал я, – она половину лошадей перепугает. Нервную половину».

Я отвез их в Даунс на взятом у Гарольда ради этого «Лендровере», и мы посмотрели на домики. Затем я провез их по деревне, показал, в каких домах живут тренеры. Потом я отвез их назад в коттедж, чтобы выпить кофе и обдумать планы.

Издатель сказал, что хочет немного побродить по округе, и вышел. Клэр прикончила вторую чашку дымящегося кофе и спросила, как это мы выносим такой ветер, что прямо-таки режет все пополам.

– Да, тут вроде бы всегда ветрено, – согласился я, подумав.

– Все эти голые холмы…

– Это хорошо для лошадей.

– А я, похоже, даже и не прикасалась никогда к лошади. – У нее был слегка удивленный вид. – Большинство тех, кого я знаю, презирают лошадников.

– Всем нравится чувствовать свое превосходство, – сказал я без обиды. – Особенно когда превосходства-то и нет.

– Ого! – сказала она. – Весьма находчивый ответ.

Я улыбнулся.

– Вы удивились бы, узнав, как некоторые ненавидят лошадей. От издевательств до истерики доходит.

– И вы не обижаетесь?

– Чувства этих людей – их проблема, не моя.

Она посмотрела мне прямо в лицо своими широко открытыми серыми глазами.

– А что же задевает вас? – спросила она.

– Если мне говорят, что я прыгнул за борт, когда я на самом деле потонул вместе с кораблем.

– Ч-что?

– Если говорят, что я упал, когда на самом деле упала лошадь, а я уж вместе с ней.

– А есть разница?

– Очень даже большая.

– Вы мне голову морочите, – сказала она.

– Немного. – Я взял ее пустую чашку и положил в посудомойку. – А что задевает вас?

Она моргнула, но, помолчав, ответила:

– Когда меня держат за дуру.

– Вот, – сказал я, – совершенно правдивый ответ.

Она отвернулась от меня, будто бы в смущении, и сказала, что ей нравится мой коттедж и кухня и не может ли она занять мою ванную. Вскоре она вышла оттуда уже без шапочки, но с заново подкрашенными губами, и спросила, в нормальном ли состоянии все остальное в доме.