Рената
Шрифт:
Выпустила Клава Сонькин хвост. А она — цок! Баллоном по крану. Смотрят обе, а из трещины розовый компот льется в раковину. Завизжала Сонька:
— Видишь! Видишь, что наделала, гундосая!..
В прихожей раздался звонок. Сонька показала кулак и прошипела:
— Молчи! Я сама что-нибудь придумаю.
Клава слышала, как еще в прихожей Сонька начала сочинять на ходу:
— Ой, мамочка! Какая ты румяная!.. А нас на каникулы отпустили! Знаешь, мамочка, у нас что случилось? Просто ужас. Этот Пугач…
— Что? Опять этот хулиган?
— Ага. Он это… разбил баллон с компотом.
— Как? — изумилась мама. — Он был здесь?!
— Да. Нет. Он это… как даст по баллону… из рогатки…
— Постой. Я ничего не пойму. Ведь баллоны стоят в нише!
— Конечно. В нише. Я же и говорю. Я взяла баллон…
— А кто тебе разрешал?
— Ой, мамочка! Я же хотела тебе приятное сделать, — лисой крутилась Сонька, — и стала вытирать пыль на полке… А их на окно поставила. А Пугач как даст из рогатки. И разбил. А я схватила их и давай назад скорей ставить… А то бы он все побил! А он как стрельнет еще. Чуть мне в глаз не попал! — Сонька уже не могла остановиться. — А эта… ну Ренка, еще стоит рядом и смеется…
— Ах он бандит! Ну, теперь я до него доберусь! — завопила Олимпиада Трифоновна. — Самый мой любимый компот. А ты, Клавка, опять к этой Ренке бегаешь! Чтоб ноги твоей там не было! Нашла подружку!
— Неправда! — сама неожиданно для себя закричала Клава. — Пугач не бив! А Ренки близко не быво! Это Сонька сама все!
Недаром девочки в классе называли Соньку артисткой. Лгать, наговаривать и притворяться она умела, как никто другой. Сонькины глаза стали круглыми от удивления и обиды. Она повернулась к маме, и та увидела: Соня вот-вот заплачет. Тонкие губы ее дрожали. Она закрыла лицо руками.
— Клавка! Ты опять?! — закричала мама. — Да как ты смеешь! Из-за каких-то хулиганов на сестру родную наговаривать!
— Она врет, врет, — безнадежно оправдывалась Клава. Все убедительные, нужные слова куда-то подевались. Она понимала, что мама поверит не ей, а Соньке. Она и сама бы поверила, если бы не видела всего своими глазами. И все-таки Клава твердила: — Она врет… врет…
Но мама уже не слушала ее. Быстрая на расправу, она больно отшлепала Клаву и поставила на колени в угол:
— Стой тут, дрянь! Пока не признаешься, что наврала…
Уже час стоит Клава на коленях в углу. Больно коленкам. Очень больно. И еще больно где-то в середине, в груди. Слез нет — все выплакала. Потом ноги занемели, и уже стало не больно. А та боль, что внутри, бьет ее мелкой дрожью, дергает за плечи, вырывается наружу тяжелыми всхлипами, стучит молоточками в висках: тук-тук-тук. Голова стала тяжелой, и все сделалось безразличным. Все равно никто не верит. Никто не любит ее. Губы шепчут:
— Вот… Вот заболею и… и умру… тогда… тогда узнаетею…
— Хватит тебе ныть-то! — кричит из кухни мать. — Ишь, моду взяла: свое устанавливать! Я из тебя эту дурь выбью. Признавайся, что наврала. А-а-а, молчишь?! Ну и стой, дрянь, хоть до утра.
— Это ее Ренка учит! — просунула в кухню голову Сонька. — Сама хулиганка. А Клавка, дурочка, ее слушает. Ренка ее и красть научит…
Дверь в квартиру оказалась не запертой. Полковник вошел в комнату. Рената остановилась в темной прихожей. Сонька кинулась к отцу с новостью:
— Папа! У нас каникулы на все лето!.. А Клавка на коленях целый час стоит и не признается.
— А в чем ей признаваться? — тревожно спросил он.
— Вот полюбуйся на свое чадо, — закричала, выходя из кухни, мать. — Как осел, упрямая! Но я из нее эту дурь выбью!
— Постой, Олимпиада! Вы что? С ума посходили? Столько стоять. Да у нее же ножки… — неестественно тихим, пугающим голосом; сказал отец и, не раздеваясь, прошел в комнату.
Сонька трусливо шмыгнула в кухню. Она знала: раз отец назвал маму не Олей, как всегда, а полным именем, Олимпиадой, значит, дело плохо.
— Клава. Доченька. Вставай.
Клава вскинула на папу глаза. Хотела встать и застонала тоненько:
— У-у-у-у-у, не могу. Не поднимаются.
Отец подхватил ее на руки. Снял чулки и стал растирать белые-белые, занемевшие ноги. Теплые папины руки погнали по жилам кровь. Боль сотнями иголок вонзилась в колени, в икры, в стопы. Из больших светло-серых Клавиных глаз сами катились слезы.
— Папа, я правду… Я правду, а мама не верит… А Соньке верит, — шептала она.
— Ты что там бормочешь?! Жалуешься? — рассердилась мать. — Да я тебе!..
Полковник опустил Клаву на диван. Лицо его стало страшным. Покрылось багровыми пятнами. Щека и губы вдруг перекосились, потянулись куда-то вверх и задрожали от напряжения. Он шагнул вперед и незнакомым, властным голосом, от которого у Ренаты по спине побежали мурашки, хрипло сказал:
— Сержант Сбитнева! Кругом марш!.. И чтоб не видел!.. Пока не позову… Сплет-ни-цы!
И тут произошло чудо. Олимпиада, полная, крикливая, не терпящая возражений, вдруг как-то съежилась. Стала маленькой и жалкой. Глаза ее испуганно забегали. Губы побелели. И она залепетала чужим, испуганным голосом:
— Что вы, товарищ гвардии полковник… Ваня… Ванечка… успокойся… ради бога. Я сейчас… Я… — и бочком, вслед за Сонькой шмыгнула в дверь, скрылась на кухне.
Полковник сбросил китель с четырьмя рядами разноцветных орденских ленточек и сел на диван, закрыв руками лицо. Успокоился немного и потребовал:
— Рассказывай, Клава, правду…
Рената, ставшая невольной свидетельницей этой удивительной сцены, повернулась и, не замеченная никем, на цыпочках вышла из темной прихожей.