Республика Шкид
Шрифт:
— Ай, мальчишка! — вскричала одна из девочек. Они бросили игру и остановились, издалека разглядывая его.
— Ты зачем здесь? — крикнула другая, курносая, воинственно размахивая лаптой.
Янкель перевел дух и сказал:
— Мне надо Тоню, Тоню Маркони.
— Тосю? — разом выкрикнули девчонки и побежали к лестнице, крича: — Тося, Тося, выходи! К тебе пижончик.
Янкель стоял ни жив ни мертв. В эту минуту он уже раскаивался, что пришел, и понял, что затеял безнадежное дело. Оробев, он взглянул было на калитку, но знакомый голос пригвоздил его к месту.
— Что вы орете? Как не стыдно! — услышал он и сразу узнал голос Тони. Девочки примолкли и расступились. Янкель увидел ее, выросшую и изменившуюся. Тоня подходила к нему.
Вот она остановилась, оглядела Янкеля с головы до ног, удивленно подняла брови. Она не узнала Гришки.
— Вам что? — строго спросила она.
Янкель растерялся окончательно. Все обращения, которые он придумывал по дороге, словно от толчка выскочили из головы.
— Здравствуй, Тоня, — пролепетал он. — Не узнаешь?
Девочка минуту пристально смотрела на Янкеля, и вдруг яркий румянец залил ее лицо.
«Узнала», — радостно подумал Янкель.
— Тоня! — заговорил он вдохновенно. — Тоня, а ведь я не забыл своей клятвы… Ты видишь…
Тоня молчала, только лицо ее странно подергивалось, будто она готова была расплакаться. Янкель запнулся на минуту и сбился…
— А ты… ты помнишь клятву? — смутившись, спросил он.
Тоня минуту помолчала, словно раздумывая, потом, качнув головой, тихо сказала:
— Нет, я ничего не помню…
— Ну да, — недоверчиво протянул Янкель. — А как по ночам болтали, не помнишь?
— Нет…
— А про папу своего американца-изобретателя тоже не…
Внезапно Янкель замолчал и с испугом поглядел на Тоню. Девочка стояла бледная, кусая губы, и с ненавистью смотрела на него. Казалось, сейчас она закричит, затопает, обругает его.
— Тося! — позвал чей-то тонкий голос. — Открой библиотеку…
— Сейчас! — крикнула Тоня, и, когда снова повернулась к Янкелю, лицо ее было уже спокойно.
— Слушайте, — сказала она тихо. — Убирайтесь вон отсюда.
— Убираться? — спросил Янкель. — Отсюда?
Улыбка еще блуждала на его физиономии, когда он ошалело повторял:
— Значит, совсем?.. Убираться?
— Да, совершенно.
— Окончательно?
Янкель очутился за калиткой.
— А клятва? — дрогнувшим голосом спросил он, подняв глаза на Тоню. И на секунду что-то хорошее мелькнуло на ее лице, но тотчас же исчезло.
— Поздно вспомнил, — сказала она тихо. — Все кончено.
— Совсем?
— Навсегда.
Янкель уныло вздохнул.
— Ламца-дрица! — сказал он с грустью, потом плюнул на носок сапога и тихо заковылял прочь.
Янкель медленно шел, раздумывая о случившемся. У школы его окликнула знакомая торговка конфетами.
— Гришенька, — кричала девчонка. — Хочешь конфетов?
— Давай, — сказал Янкель и, не глядя, протянул руку.
Эта девчонка уже давно заигрывала с ним, но Янкель не обращал на нее внимания.
Девчонка выбирала конфеты, а сама поглядывала на Янкеля и тараторила не переставая.
Янкель не слушал ее. Внезапно новая мысль осенила его.
— Хорошо! — сказал он. — Пусть отвергает, мы не заплачем.
Он быстро взглянул на девчонку и спросил:
— Хочешь, гулять с тобой буду?
Девчонка зарделась.
— Да ведь если нравлюсь…
— Неважно, — сказал Янкель. — Завтра в семь. — И пошел в школу.
— Кобчик вешается! — крикнул Мамочка, едва Янкель показался в дверях.
— Где???
— В уборной. Закрылся, кричит, никого не подпускает…
Янкель побежал наверх. Оттуда доносился отчаянный шум. Когда они вбежали в класс, там происходила свалка. Ребята вытащили Костю из уборной. Он брыкался и кричал, чтобы его отпустили. Потом вырвался и полез в окно. Его держали, а он, отбиваясь, исступленно вопил:
— Пустите, не могу!
— Костя, ангелок, успокойся.
— Не успокоюсь!..
Долго болтались Костины ноги над Старо-Петергофским проспектом, но все же ребята одолели его и втащили обратно.
Костя притих, лишь изредка хватался за голову и скрипел зубами.
Поздно вечером Янкель и Костя сидели в зале.
— Плюнь на все, — утешал Янкель, — девчонок много. Я вон себе такую цыпочку подцепил, конфетками угощает.
Янкель вынул горсть конфет. Костя протянул было руку, но тотчас отдернул. На карамели плясала рыжая баядерка.
— Не ем сладкого, — сказал он, морщась. Потом, поглядев на Янкеля, спросил:
— А ты был у своей?
— Я? — удивился Янкель, — У кого это? Уж не у той ли, о которой рассказывал?
— Ну да, у той…
— Вот чудак! — захохотал Янкель. — Вот чудак! Очень мне надо шляться ко всякой. Не такой я дурак.
А немного помолчав, грустно добавил:
— Ну их… Женщины, ты знаешь, вообще какие-то… непостоянные…
Весна делала свое дело. В стенах Шкиды буйствовала беспокойная гостья — любовь.
Кто знает, сколько чернил было пролито на листки почтовой бумаги, сколько было высказано горячих и ласковых слов и сколько нежнейших имен сорвалось с грубых, не привыкших к нежности губ.