Чтение онлайн

Лера почти вбежала в арку, захлебываясь слезами.

«Так она и будет теперь рядом – вечное напоминание… – нерадостно билось у нее в голове. – И ничего я с ней не сделаю, и будет она приходить, и всегда я буду это помнить, как если бы она вслух мне говорила: все, что ты смогла сделать для своей дочери, – лечь с мужиком в постель за деньги, да и то оказалось напрасно».

Но, как ни странно, Розу она не видела совершенно. Та приходила каждый день, это Лера знала: гуляла с Аленкой, водила ее в английскую студию и в зоопарк – и исчезала прежде, чем Лера открывала дверь; в окно ее, что ли, высматривала? Аленка не говорила о Розе ни слова. Она прекрасно чувствовала все, что происходило со взрослыми, и молчала, как рыбка, обо всем, что происходило днем. И Митя молчал об этом, и не с кем было поговорить.

«Но ведь невозможно так! – в отчаянии думала Лера. – Что же, так и будет теперь, так и будут от меня скрывать, как живет моя дочь?»

Впервые в жизни она почувствовала, что такое ревность. Пожалуй, это вообще было единственное чувство, которого она до сих пор не знала, – как странно! Сколько книг о нем было прочитано, сколько слез с детства пролито над этими книгами. Лера помнила, как долго не могла прийти в себя, прочитав «Кавказ» Бунина: звук выстрела из двух пистолетов стоял у нее в ушах… И «Легкое дыхание», и «И эти губы, и глаза зеленые» – да разве все перечислить!

Но что это такое на самом деле, она узнала только сейчас. Слышать Аленкин смех – и понимать: и с Розой она так же смеется… Ловить ее взгляд – доверчивый, безмятежный – и думать: может быть, он предназначен вовсе не мне…

Отдельность жизни ее пятилетней девочки, которая прежде лишь смутно тревожила Леру, теперь пугала ее и мучила.

Ей вообще было теперь нелегко. То есть ей редко бывало легко в самой для себя выбранной стремительной жизни. Но сейчас все навалилось одновременно.

Пока была жива мама, они жили с Митей вместе – и все-таки немного отдельно. Это «немного» почти не чувствовалось, они никогда не говорили об этом – и все-таки оно было.

Все-таки не надо было готовить обед на Митиной кухне, где в каждой чашке и ложке чувствовалось неисчезающее прикосновение рук Елены Васильевны, и поэтому их невозможно было переставить на другое место.

И когда Митя занимался, можно было уйти с Аленкой к маме и не думать, что ребенок слишком шумно бегает по коридору.

Теперь все переменилось, исчезло незаметное «немного» – и Лера впервые растерялась перед тем, что ей предстояло.

Ей предстояло наполнить этот дом своей жизнью, а она не знала, как это сделать, и вообще сомневалась, имеет ли на это право. Этот дом был особенный, не такой, как все, и иногда Лере казалось, что она здесь лишняя. Какое-то слишком яркое пятно на благородном фоне этих стен, картин, книг… А собственная немузыкальность, которая и без того угнетала Леру, с тех пор как она стала жить с Митей, здесь казалась ей просто убийственной.

Она даже завидовала Аленке: та знать не знала подобных сомнений. Спокойно вытаскивала из шкафа старые, дореволюционные еще, детские книжки, не слишком расстроилась, разбив старинную вазу из саксонского фарфора. А Лера чуть с ума не сошла, увидев на полу осколки! И вообще, по всему было видно, что благоговение перед устоявшейся жизнью ее дочери не присуще.

Но самое удивительное заключалось в том, что Аленка оказалась музыкальна! Лера даже предположить этого не могла и постоянно отгоняла ее от пианино, вспоминая вазу и боясь, как бы девочка не утворила еще что-нибудь подобное – например, не вылила на инструмент воду от каких-нибудь цветов, не переводившихся в доме после Митиных концертов.

Но Митя обнаружил Аленкину музыкальность очень скоро.

Однажды, вернувшись вечером домой, Лера еще в прихожей услышала ее голос. На «ля-ля-ля» Аленка повторяла мелодию «Осенней песни» Чайковского. Музыку Лера узнала сразу: когда-то, лет десяти, сама пыталась ее играть, занимаясь с Еленой Васильевной. Но точность, с которой звучал тоненький Аленкин голос, поразила ее!

– Отлично, милая Елена, – услышала Лера. – Ну-ка, послушай – я еще сыграю, а ты опять повторишь, хорошо?

– А похлопать? – напомнила Аленка. – Когда кто-то что-то спел, надо похлопать!

Митя похлопал и проиграл на пианино следующую мелодию, а Лера на цыпочках прошла в спальню, чтобы им не мешать.

Они говорили об этом вечером, когда Аленка уже уснула.

– Я подозревал, что у нее должен быть хороший слух, и наконец собрался проверить, – сказал Митя, глядя, как Лера перед сном снимает перламутровые серьги, похожие на крылья странных птиц. – Знаешь, что она мне сегодня заявила? После репетиции?

– Что?

Лера положила серьги в шкатулку и расстегнула браслет, волною охватывающий ее запястье.

– Сказала: «У тебя дядя плохо играет на трубе!» Подожди, браслет не снимай.

– Почему?

– Красивый. Тебе – красиво. Да, плохо играет на трубе, это совершенно точно. Тромбонист играет плохо, я давно это слышу и все отчетливее понимаю, что он безнадежен и придется с ним расстаться. Но ведь это было даже не соло – она услышала в оркестре! Я проверил: у нее абсолютный слух.

– Но откуда? – поразилась Лера. – Я – ты же знаешь… А Костя – тот и вовсе, по-моему, музыки не слышал.

Митя помолчал.

– Ну и что? – произнес он наконец. – Ты ее в память мамы назвала – неужели случайно? И потом… – Он посмотрел на Леру коротко и чуть настороженно. – Она же теперь и моя дочка, правда? Почему не быть слуху…

– Правда, Мить. – Лера судорожно сглотнула, чтобы не выдать волнения. – Конечно, у нее должен быть абсолютный слух, как же иначе?

Митя сам заговорил о Розе, и Лера даже обрадовалась, что это наконец произошло. Она не могла первой решиться на разговор.