Ричбич
Шрифт:
И тут мне приходит сообщение.
«И че ты молчишь весь день?»
Я отвечаю на него: «Привет. Я сначала работал продавцом, теперь ночью охранником…»
И у нас завязывается переписка:
«Че ты гонишь?! А если я сейчас приеду?»
«То увидишь меня через стеклянную дверь»
«Выезжаю»
«Лен»
«Че?»
«Я люблю тебя»
«Хорошо»
«А ты ко мне как относишься?»
«Короче, я спать»
«Приезжай завтра, в смысле, сегодня вечером»
«Какой сегодня вечером? Уже ночь! Ку-ку! Ты пьян?»
«Я на работе. Время уже два ночи. Так что сегодня»
«Какой ты занудный»
«Так приедешь?»
Она не ответила. Уснула или проигнорировала.
Пишу отцу: «Пап, как ты»
Он отвечает: «Все хорошо, сынок»
«У тебя все есть?»
«Хватает. Не переживай. С утра придешь – на плите завтрак»
«Пап, хотел тебя спросить»
«Спрашивай, сына»
«Ты маму любил?»
Прошло минут десять, прежде, чем отец позвонил:
– Очень любил, – раздался в трубке его хриплый голос. – В компанию пришла новая девчонка. Нам тогда было лет по семнадцать. Ее все добивались. Перья распустят и ходят возле нее кругами. Пригласят туда, позовут сюда. Она всем говорила: нет. А я подошел к ней и сказал: «Говорят, нельзя трогать произведения искусства». И коснулся ее руки. С тех пор мы не отлеплялись друг от друга никогда. Из постели не вылезали сутками. Иногда вставал с кровати, а ноги не держали, – отец ухмыльнулся причудливости минувших дней. – Когда на работу уходил, она вставала на подоконник и махала мне. Смешная хрупкая девочка с огромным пузом. Она с тобой уже ходила. Так и отдавали друг другу все без остатка. До последних дней.
– Пап, мы тебя вытянем. Рано тебе еще к ней.
– Никуда я не собираюсь. Давай, не лезь под пули, – кашель прерывает смех моего старика. Отец бросает трубку.
Иду домой. Утро. Навстречу семенят люди с отекшими лицами. На некоторых можно разглядеть привычку спать на животе и узор дивана. Но чаще считывается злоба.
В подъезде как всегда темно. Ключ застрял в кармане – ищу. Лестница сотрясается от топота спускающегося соседа.
– Не сдох еще? – пьяная рожа смотрит сквозь меня.
– Иди уже, – собутыльник толкает его в спину.
Алкаши выкатились на улицу. У меня нет сил ни на эмоции, ни на достойную реакцию. Что-то безысходно-нехорошее сверлит в груди.
Скрипнув, открывается соседняя дверь.
– Не обращай на него внимания, – звучит голос пожилой женщины. – Он считает, что пока не обосрет человека, не имеет права с ним общаться. Потому что сам обосран. Скажи, как папа? Держится?
Я киваю.
Вхожу в квартиру. Дома тихо. На плите завтрак. Отец спит. Или просто замер до тех пор, пока боль снова не обнаружит его.
…Лежу на кровати и не могу уснуть. Возбуждение пульсирует по всему телу. Лена совсем съехала с катушек и не знает, к чему придраться. Или просто хочет внимания, которого я не оказывал столько времени. Когда она впервые пришла ко мне, еще на ту квартиру в элитном Приокском районе, где обои не отклеивались, а плинтуса не рассыпались трухой в руках, то мне приходилось сдерживать внутреннего зверька, готового наброситься на кроткую овечку. Это был показательный визит. Без интима.
Уходя тогда, Лена села на пуфик, надевая кроссовки на узенькие ступни. Из-под ее короткой юбочки сверкнули белые, как нетронутый снег, трусики. Они плотно обтягивали чуть припухший лобок, и мне показалось, что вся нежность мира заключена именно там.
В ту ночь я только и мог, что представлять белый холст, на котором я рисую безупречность. Уснуть было невозможно. Под утро, в полубреду, то проваливаясь в забытьи, то просыпаясь, я представлял кисти ее рук с тонкими жилистыми пальцами, которые могли нежно трогать и жестко брать. Если однажды спросят, был ли я болен психически, отвечу – да, вот тогда и был. Представить себя без нее я не мог. Став рабом своих мыслей, впервые ощутил женскую власть над собой. Сказала бы: прыгай – прыгнул бы не раздумывая. Эта патология разрушала и созидала, унижала и возвышала, гробила и восхищала. Но за два года многое стало тусклым. И виной тому оказался истеричный и, как оказалось, гадкий характер Лены.
Ее внимание ко мне на исходе. Но сейчас его хочется вдвойне. Я сжал в кулаке ноющие яйца.
Думаю, счастье – это неопределившаяся девка. Счастье ведь ОНО. Вот и попадает это близорукое недоразумение где-то между: или в липкие руки ботаников, что так усердно готовились к встрече с ним, или в косяк, который упорно ждал его. Нужно поступить проще: надо найти пристанище счастья, где оно спит, ест и стирает грязные трусики после смены. Приду туда и высокомерно так скажу, не моргая глядя прямо в глаза: ты мне теперь не нужно! Было время, нуждался, искал, мучился. А сейчас твое место на полке трофеев. Вот так, счастье…
…– Бе-ерг, откуда-то издалека слышится такой знакомый голос. – Бе-ерг, наглый хряк! Вставай, – в трясущем меня объекте не сразу, но все-таки опознаю Лену. – Просыпайся. Кто вообще спит днем?
Лена садится за стол возле дивана, закидывая ногу за ногу, и включает настольную лампу. От Лены пахнет чем-то цитрусовым. Она любит все энергичное, живое, будоражащее.
– И как это понимать? – она открывает томик Маркеса.
– Что именно? – продирая глаза, спрашиваю я.
– Где «привет, любимая, так соскучился»?
– Привет, любимая, – бесцветным голосом я повторяю ее слова.
– Понятно, – кивает она – и быстро перелистывает страницы «Воспоминания моих несчастных шлюшек», выискивая там, по всей видимости, что-то свое.
– Смена закончилась в десять утра…
– Ты реально устроился на еще одну работу? – с удивлением спрашивает Лена. – Не проще было что-нибудь продать?
– Лен, продавать нечего. Отцу нужны лекарства. Вот я и работаю. И иначе не могу.
– Ну, да, ну, да, – она машет рукой и снова берется за книгу. – Слышала эту песню: «Лен, потерпи. Лен, нужно время. Я не могу иначе». А я могу? Мне че, паранджу одеть?
– Надеть, – тихо поправляю я.
– Что? – большие голубые глаза в полумраке комнаты уставились куда-то мимо меня. Зло, раздраженно. Когда этот взгляд направлен не на меня, то выглядит это не так устрашающе, словно обращаются не ко мне вовсе, а значит, порция гнева достается другому.
– Говорю, что не стоит так бурно реагировать.
– На кой мне в ваши трущобы мотаться? Мне внимание нужно, Берг. Мне что, в монахини подстричься? – Лена ставит ноги шире, раскачиваясь в кресле вправо-влево. Лампа освещает гневное лицо и беленький треугольник под короткой юбкой – то, что мне сейчас нужно больше денег, больше воздуха и еды.