Чтение онлайн

Выпускники тамошних университетов и технических училищ, только поступив на службу, имели от тридцати до сорока иен в месяц, а особо отличившиеся могли за счёт наградных и натянуть до пятидесяти. В то же время простой чернорабочий пробавлялся суммой от десяти до двадцати пяти иен, смотря по тяжести труда. Школьный учитель едва ли наскребал десятку, а работяга на заводе мог рассчитывать на пятнадцать иен. Много ли это? Ну, пуд риса стоил примерно две с половиной иены. Стало быть, десяти килограммов хватало недели на три или четыре, глядя по тому, желает ли семья из трёх душ питаться чем-то помимо пустой каши.

Одна иена в ту пору примерно равнялась нашему рублю золотом. Так что я буквально числился чуть ли не самым зажиточным среди здешних инженеров. Мне полностью сохранили моё воинское жалованье: через дипломатическую миссию заказным пакетом передавали в месяц пятьдесят рублей. В мирные дни на родине я получал обыкновенно тридцать или тридцать пять целковых, но, сдаётся мне, тут подсуетились господа из ГУГШ, резонно рассудив, что деньги понадобятся мне на подкуп. В дополнение к этому мне причиталось ещё двадцать иен от японской казны. Согласно международным трактатам, сторона, пленившая офицера, обязана выплачивать ему содержание по его чину. Конечно, из этого жалованья местное интендантство вычитало «пайковые» за постой и стол, но даже так до меня доходило больше, чем зарабатывал простой батрак на рисовых чеках.

И помимо этих двух источников дохода я имел жалованье инженера! Причём Итиро, с его истинно купеческой хваткой, оформил меня официально как выписанного из-за границы специалиста, понаписав в бумагах о моих мнимых дипломах и чинах, которых я и в глаза не видел. Так что сверху капало ещё почитай три сотни иен. Думается, по документам-то сумма шла куда большая, просто в ведомстве сидели дружки Итиро, которые отщипывали свою долю, да и сам он вряд ли отдавал мне мошну целиком. Не удивлюсь, если казне я обходился в полторы тысячи ежемесячно. Вот она, японская коррупция! Не бытовая мздоимство, как у наших околоточных, а тщательно выстроенное, чиновное лихоимство с прицелом на долгое и планомерное обогащение.

Чего уж говорить, если в первую неделю лета к нам в управление пристроился один старичок. Ну прямо-таки божий одуванчик. Милый, доброжелательный, почитай всё время проводивший в беседке за чашкой чая да за неспешными разговорами. Шутка ли — товарищ главного инженера по вопросам надзора за чистотой земель и вод! В прошлом — важный токийский столоначальник, вышедший в отставку, а ныне занявший высокую, но чисто номинальную должность в обласканной им когда-то компании. Что это, если не загодя приготовленный подкуп за былые услуги?

Благо этот дедушка не совал свой нос куда не следует и лишь мирно сидел в своей беседке, наслаждаясь природой глубинки да попивая чай. Однако все с отчётливым почтением относились к нему и лишний раз даже близко подходить не смели, что и подстегнуло мой интерес. Так что, маясь от безделья, я решил навестить старика. Выходить за рогатки лагеря мне было официально запрещено. Итиро погреб себя под кучами чертежей и донесений, остальные технологи корпели над делом. Новых книг мне пока не доставили, а старые я уже от корки до корки изучил и все нужные сведения из них извлёк. Детали для искрового передатчика средь бела дня достать было невозможно, так что я откровенно скучал.

— Добрый день, Ямада-сэнсэй, — я вежливо поклонился, ступая под сень беседки. Проходить к столу без спросу не стал, ожидая приглашения от хозяина.

— О, Гриневич-доно! — внезапно расцвёл в улыбке старик, поднимаясь мне навстречу. Он живо вышел из-за стола и приблизился ко мне, протягивая руку на европейский манер. От такой прыти я даже смешался, но руку всё-таки пожал. — Я поджидал вас!

— И чем же я обязан такой чести? — спросил я едва ли не с издёвкой, но Ямада сделал вид, будто не приметил моей дерзости, либо и впрямь пропустил её мимо ушей.

Старик увлёк меня к столу. Мы уселись на аккуратные шёлковые подушки-дзабутоны, после чего мне чинно налили чаю.

— Гриневич-доно… — Ямада словно умышленно избегал упоминания моей должности или звания, обращаясь уважительно, но зыбко.

Возможно, он просто не разбирался в шифровках на погонах, но сомневаюсь, чтобы бывший столоначальник не смыслил в табели о рангах. Особенно если взять в расчёт, как здешний люд Итиро величает меня по чину. Ведущему инженеру словно бы доставляло особое удовольствие видеть на мне погоны императорской армии.

— Мой сын, — продолжил старик, выдержав вескую паузу, дабы приковать моё внимание, — очень неравнодушен к кулачным потехам. Ну, к тем, что устраивает господин Итиро. Ему особенно по душе, когда на арену выходите вы. Ваша дикая удаль и сокрушительная мощь. То, как вы швыряете наземь своих противников… Он многократно нахваливал ваш манер вести бой, величая вас настоящим русским медведем.

— Допустим. Но давайте ближе к делу, — спокойно прервал я его, уже прекрасно чуя, куда клонит этот лис. — Вы желаете устроить вашему сыну знакомство со мной?

— Не совсем, — Ямада чуть замялся, явно сбитый с толку моей солдатской прямотой, однако быстро взял себя в руки и выложил карты на стол. — Не согласитесь ли вы почтить своим присутствием день рождения моего сына? Разумеется, там окажутся и другие бойцы. Я улажу все формальности с господином Итиро. Для вас накроют отдельный стол. От вас же потребуется явить гостям живое представление. Ну и… послужить в некотором роде телохранителем для моего наследника.

— Позвольте, Ямада-сэнсэй, слишком много задач враз, — я качнул головой и, прикрыв глаза, помассировал переносицу, силясь увязать воедино прихоти старика. — Во-первых, я должен явиться туда ради чести и пышности вашего празднества. Во-вторых, обеспечить безопасность. В-третьих, устроить показательную драку. Я ничего не упустил?

— И у вас будет отдельный стол с лучшими яствами и заграничными винами! — согласно закивал Ямада.

— С чего вы вообще взяли, что ваш сын нуждается в охране? На него замышляется покушение? Я должен наперёд знать, с чем придётся столкнуться, — тяжко вздохнув, я скрестил руки на груди и вперил взор в старика. Тот прямо-таки лучился благожелательностью, но маска эта была фальшивой. Глаза у деда оставались холодными, точно колодезная наледь. Словно передо мной сидел не благодушный пенсионер, а закоренелый, расчётливый палач.