Рисса
Шрифт:
Лось долго стоял на опушке леса, принюхиваясь к запахам близкого человеческого жилья. Люди там были, хотя двор пустовал. Пахло дымом, сеном, хлебом, были другие запахи, связанные с людьми, пахло и человеком. Собак, которых недолюбливал и боялся Уг, не было.
Бык осторожно, медленно и почти бесшумно двинулся к дому. Приблизившись к сараю, сладко пахнущему сеном, остановился, вслушиваясь в тишину, осматривая подворье, залитое голубовато-розовым светом рождающегося нового зимнего дня.
А человек внимательно разглядывал его через окно в бинокль. Он сразу заметил, что с быком что-то неладно, что он хромает, и теперь, рассмотрев раненую ногу, догадался, что произошло. Взял в карманы большую краюху хлеба, пассатижи, йод, баночку с барсучьим жиром, спокойно вышел на крыльцо, не спеша пошел к зверю. Грустными больными глазами смотрел Уг на знакомого бородача, доверчиво ожидая его приближения. Человек положил на чурбачок около головы быка хлеб и чуть отступил назад. Зверь еще постоял, не шевелясь, потом потянулся к хлебу, понюхал его, лизнул и вдруг, обессиленный, подогнув ноги, опустился на снег, густо усыпанный древесными опилками.
Человек подошел к нему. Когда он коснулся ноги зверя, тот вздрогнул, но продолжал лежать в прежней позе. Человек осторожно снял пассатижами с копыта консервную банку, ранки смазал йодом и барсучьим жиром и спокойно, стараясь не делать резких движений, чтобы не испугать лося, удалился в дом.
Около трех часов лось отлеживался у сарая и потом ушел. Ученый, выйдя во двор, разглядел своего гостя уже вдалеке, на лесной опушке. Прихрамывая, Большой Уг уходил в свой родной лес. На чурбачке у сарая краюхи хлеба не было…
Стояло тихое и светлое утро. Снег хрустел под ногами, и Уг старался ступать подпружинивая, чуть подгибая ноги в коленях, чтобы шаг был мягким и бесшумным. Больная нога за два дня зажила совсем, и бык бодро шел по лосиной своей тропе вдоль широкой просеки, над которой всегда стоял монотонный негромкий гул, толчем напоминавший Большому Угу летнее жужжание пчел, журчание ручьев. Может быть, поэтому он и любил ходить к водопою здесь, под высоковольтной линией.
К незамерзающему ручью, питаемому родниками, бык подходил осторожно, задолго перейдя на медленный, крадущийся шаг. Летом на севере водоемы безопасны. Их так много, что хищникам бессмысленно устраивать возле них засады. Да и ненароком встретить их у водоема тоже случается крайне редко. Другое дело зимой, когда и озера и ручьи скованы льдом. Незамерзших ручьев остается мало. Только самые бурные и быстрые всю зиму поят зверей, птиц и человека, задержавшегося в лесу. Поэтому здесь можно встретить и людей, и волков, и даже медведя, волею случая поднятого из берлоги…
Невдалеке от ручья Уг чуть-чуть выдвинул из-за густых еловых лап голову, принюхался, прислушался. Он знал, что в ручье жила норка. Когда лось подходил к воде и пил, она всегда держалась поодаль, но все равно занималась своим делом: ныряла, плавала в ледяной воде так, словно было лето. В стороне от норки, невидимая ею, в ручье трудилась небольшая черная с белой грудкой птица — оляпка. Она ныряла в быструю воду ручья, пробегая по дну, выскакивала на кромку льда и, потоптавшись на ней немного, снова бросалась в воду за своей труднодоступной пищей, не боясь ни холода, ни быстрого течения. Не напрасно люди называют эту птицу водяным воробьем.
Больше у водопоя лось никого не заметил.
Попив чистой холодной воды, Большой Уг, как всегда, сразу же удалился.
Задерживаться зимой у ручья было небезопасно. Он поднялся на склон оврага и быстрым шагом, уже по другой тропе, углубился в редкий сосновый лес. И вдруг по лесу раскатилось знакомое:
— Карл!
Лось насторожился. Он узнал басовитый и раскатистый голос старого ворона. Эта крупная черная птица, вытянув шею вниз, что-то внимательно рассматривала чуть в стороне от быка.
— Карл!
— А-а-а-р-р-р-л-л… — откликались эхом высокие заснеженные сосны и белые, чуть розоватые от ранних солнечных лучей, склоны холмов.
Но едва затихло звучное эхо воронова голоса, как бык различил посторонний, не лесной звук. Это был какой-то странный скрип с едва слышным посвистыванием. Ни стволы, ни ветви деревьев так не скрипят. Через мгновение Уг уже знал причину беспокойства старого ворона Карла: по лесу на лыжах скользили люди.
Лось затаился за густыми лапами большой ели, внюхиваясь в ветерок, который тянул со стороны людей: не охотники ли это? Не враги ли? Не пахнет ли от них горелым порохом? Нет ли с ними ружей?
Людей было трое. Они шли, нагруженные большими заплечными мешками. Порохом от них не пахло. Лось уже хорошо видел их, проходивших невдалеке за деревьями. Уг всегда опасался людей, сторонился на всякий случай, старался остаться незамеченным. И сейчас он стоял, боясь переступить ногами, чтобы не скрипнуть, втягивал воздух осторожно, негромко, каждый раз сдерживая дыхание.
Лось ждал, когда лыжники, съехав по отлогому спуску, исчезнут в утреннем затишье. Но шедший впереди человек неожиданно остановился. Опершись на лыжные палки, обернулся, что-то сказал подходившим к нему спутникам.
Люди сняли лыжи, поставили их пирамидой и стали утаптывать снег. Они громко разговаривали, смеялись, ходили, не прячась за деревья, не сторожась, и это успокаивало лося. Было ясно, что это не враги.
Люди, розоволицые и веселые, готовили костер. Навалив большую кучу сухих прутьев и ветвей, поджигали ее. Высокая девушка, присев на корточки, разжигала сухую бересту, специально припасенную для этого. Через несколько минут костер уже пылал, длинные нервные языки пламени, бледно-желтые и прозрачные в ярком свете дня, стремительно взметнулись в небо, старательно облизывая толстые дрова, положенные сверху. Искры, крупные и трескучие, сыпались на снег и сразу гасли.
Большой Уг все еще стоял, смотрел на людей, на костер, на лыжи, составленные пирамидой. Желтое пламя костра отражалось в его темных блестящих глазах маленькими яркими огоньками, словно костер этот зажег своими искрами такой же теплый огонь в самой дальней глубине его звериной души.
Быка уже не задерживала за елью осторожность. Но какое-то тайное, острое любопытство не давало ему уйти.
Пламя полыхало, люди грелись у костра, кипятили чай, а лось стоял неподвижно, как зачарованный… Потом, словно очнувшись, он сделал шаг в сторону, повернулся и спокойно, но быстро пошел прочь.