Чтение онлайн

Наконец отец вылил половину густой белой массы в тарелку, а часть каши оставил в кастрюле.

— Я выскребу хорошенько кастрюлю, — с деловитым видом сказала Блажена.

— Делай как знаешь, — улыбнулся отец, — но мне помнится, мама кашу маслила, да к тому же растопленным маслом, чтобы она была повкуснее — хотя мы, пожалуй, не станем испытывать судьбу еще раз!

— А я бы попробовала! — мужественно заявила Блажена.

Не успело масло растопиться, как каша загустела, но осталась мягкой, и Блажена облизывала ложку, бросая на отца благодарные и восхищенные взоры.

— И чего вы, взрослые, только не умеете! — сказала она, причмокивая.

— Ну, я-то скорее угадываю, чем умею, — ответил отец. — Многому человек учится само собой.

— Да, кое у кого все получается само собой, — рассуждала Блажена. — Вот, к примеру, Новотная: та даже может на уроках спать, все равно на экзаменах все знает.

— А на ужин ты что-нибудь купила? — осторожно стал расспрашивать дочь пан Бор.

— Купила, — усердно закивала Блажена. — Я все купила, что ты просил: масло и сыр!

— А хлеб?

— Еще бы! А сыр я купила с таким красивым названием… Угадай-ка! Прочитаешь его, и сразу всякие чудесные вещи представляются.

У отца шевельнулись подозрения. Он опасливо сказал:

— Сдаюсь. Скажи мне лучше, как твой сыр называется?

— С тобой никакой игры не получится. Сразу сдаешься! Разве можно сразу сдаваться и не попробовать угадать? Ну и скучный ты, папка! Я купила тебе сыр, при одном названии которого видишь синий-синий горизонт. Да угадывай же! Знаешь ли край, где апельсины рдеют?

— Горгонзол?

— Где там! Впрочем, это слово напоминает скорее рыцаря в доспехах, чем небесный горизонт. Ну ладно. Мой сыр называется «пармезан». Вот это название! Оно похоже на пармские фиалки, конечно, по звучанию, а не на вкус.

— Пармезан! Но ведь им, дочка, только посыпают макароны или плов, а к хлебу он не годится.

— Так я тебе его натру, и ты посыплешь его на бутерброд с маслом.

— И до чего я с тобой доживу! — воскликнул с притворным отчаянием отец. — Из тебя, пожалуй, выйдет изобретатель новых блюд.

— Разумеется! Сандвич а ля Блажена.

Дочь убирала со стола, мужественная и неунывающая. Домашняя работа все еще представлялась ей отвратительной гидрой, которой приходится отрубать головы. Она не замечала, что вместо одной отрубленной головы появляются две новые, шипящие и изрыгающие пламя.

Огонь в плите погас, и, когда Блажене понадобилась теплая вода для посуды, ей пришлось снова разжигать плиту и ставить на нее горшок с водой.

Горшки! Ведь эти горшки она сама слепила из глины и обожгла в горячем песке. С ними нужно обращаться осторожно, они доставили ей немало забот! Блажена ходила взад и вперед, от лохани к буфету, куда она убирала чистую посуду и приборы.

Внезапно она заметила, что невольно повторяет движения матери, которые она так часто видела, но как-то не обращала на них внимания, вернее, думала, что не обращает. И смотрите-ка, они всплыли у Блажены в памяти одновременно с воспоминанием о матери, по стопам которой она теперь ходила.

Та же песенка, которую пела обычно мама после полудня, песенка, означавшая, что самые трудные заботы дня позади и близится отдых, неожиданно зазвучала в тишине, и пела Блажена с той же интонацией, что и мама.

Мама, милая мама, что бы ты сказала, увидев меня на кухне? Ты, которая всегда меня выпроваживала из кухни и лишь иногда разрешала перебирать изюм. Правда, я при этом не должна была свистеть! А то еще давала мне сырую репку или разрешала вылизать тарелку после повидла.

А мне иногда так хотелось что-нибудь самой приготовить — ну, скажем, испечь лепешки из сырого картофеля прямо на плите, — где там! Ты не подпускала меня к плите, говорила, что я тебе только мешаю. И делать я ничего не делала, ведь ты считала, что после меня придется все переделывать, а это двойная работа. Ах, мамочка, увидела бы ты теперь, как я хозяйничаю!

Блажене стало жалко себя. Глаза у нее наполнились слезами, и она разревелась, как маленькая. И тут ей стало легче.

С решительным видом она оглядела квартиру.

Вот это ее царство! Да, пожалуй, оно великовато. На нее легко напасть! Может, поблизости дикари. А может, и людоеды. Нет, Блажена не умела быть одной ни минуты. Раньше она всегда была с мамой, а теперь одна со своими мыслями.

Блажене придется воздвигнуть крепость. Она испытующе оглядела квартиру: из чего бы легче построить стены? Крепость? А может, лучше палатку? Как в лагере. Верблюжье одеяло отлично подходит. Основой палатки послужат два стула. Неплохо!

Но только Блажена со всеми удобствами расположилась в палатке, как в дверь постучали. Стук. Что ж, стук в дверь, пожалуй, даже кстати. Ведь, если ты в надежном укрытии, неприятель не страшен.

Но в дверь действительно стучали, это уже не было игрой, за дверью стоял не вымышленный враг, а неизвестный человек, и от этого Блаже стало не по себе.

У Блажены громко стучало сердце. Затаив дыхание, на цыпочках, она приблизилась к двери вплотную, убедилась, что цепочка накинута, и лишь затем крикнула каким-то чужим, пронзительным голосом:

— Кто там? Дома никого нет!

Не говорить же ей, что дома одна она. В этом уже таилась грозная опасность. Одна дома! Словно она на дне глубокого озера, одна в глухой пустыне или в девственном лесу.

А что, если неприятель все-таки к ней проникнет? Скажем, сломает замок. Выбьет дверь. Или даже подожжет квартиру.

Блажена прислушивалась затаив дыхание.

На лестнице стояла тишина. Страх сжимал ее сердце. Ей вдруг показалось, что она и вправду на пустынном острове, и она почти явственно увидела на песке след ноги человека.