Родина
Шрифт:
— Нет, папа, не забыла, — смутилась Таня. — Знаешь, я… растерялась перед этой резкой переменой жизни…
— Так, понятно. Тогда зачем же было от нашей помощи отказываться, зачем голову задирать: я, мол, все сама, сама! Вот видишь, стоило тебе в свой коллектив попасть, вечерок там побыть — и тебя уже не узнать.
— Ах, папа, разве во мне только дело? Я считаюсь с болью Сергея, я боюсь, как бы не сделать ему еще больнее… я же люблю его, папа! Тебе легко говорить…
— Эх, любовь… Да ведь тут тоже рассудить надо, дочка! Которая из двух настоящая-то любовь — та ли, что все принимает, обидеть боится, покорствует, в жертву себя приносит: на, мол, топай по жизни моей, что по коврику, я все для тебя стерплю, — или та любовь, которая человека за плечи берет, спорит с ним, не боится больно сделать, чтобы не дать человеку пропасть?.. А, как ты соображаешь? Ты уже мать, сама за себя отвечать можешь, я с тобой как с самостоятельным человеком разговариваю, милая моя!
Таня долго сидела у окна, хотя в доме уже все спали. Действительно, так отец с ней еще никогда не разговаривал, и цель его беседы была Тане совершенно ясна: ей надо продумать, как жить дальше. С Сергеем у нее должна начаться какая-то новая жизнь, которую нужно создать вместе.
«Это трудно, да, да… В нем еще все кипит, томится… но разве я сейчас не сильнее его? Значит, я должна взять на свои плечи больше, не бояться этой тяжести. Разве я не писала ему в прошлом году, что в грозное время не хочу жить по дешевке, что трудностей избегать не буду? Тогда мы наш механический цех внове монтировали, и разве эта общая работа не поднимала меня? Помнишь, Сережа, я писала тогда тебе, что не просто жду тебя, а двигаюсь вместе со всеми тебе навстречу? Теперь мне тоже предстоит встреча с тобой в нашей новой жизни. Если мы ее создадим, мы будем вместе, а если нет… Но я хочу этого, я верю в то, что мы сможем ее создать!»
Уже давно Таня не поднималась с такой ясной головой, как в это утро. Придя к Сергею, она рассказала, что была на заводе, что через день возвращается в свой механический цех, где ее ждут, что уже подписала условия соцсоревнования на ноябрь — декабрь с бригадой Игоря Чувилева.
— Так, так, — уронил Сергей и перевел разговор на другое. — Вот новеллы Стендаля читаю, только что принесли из библиотеки.
— Новеллы Стендаля? — немножко растерялась Таня. — Ну и что же, нравится тебе?
— Думаю, что очень понравится. Пока прочел только одну — «Церковь святого Франциска на скалах». Ты читала?
— Давно, смутно помню кое-что: там описывается история одной итальянской княгини и одного француза?
— Да, история любви княгини Кампобассо и одного француза. Когда княгиня узнала, что друг разлюбил ее, она сказала… да лучше прочти вот здесь, что именно она сказала.
Таня взяла книгу и прочла вслух:
— «Это будет смертным приговором для меня и для вас».
— Я не понимаю твоих мыслей по этому поводу, — осторожно сказала Таня, кладя книгу на столик.
— Мысль моя простая: вот настоящая любовь! Исчезла любовь, значит и жизни нет. Может быть, двести лет назад женщины действительно любили сильнее и непосредственнее…
Голубые глаза его светились колючим, льдистым блеском. Он смотрел мимо Тани, в окно, где яркосиними и розовыми снегами словно цвели на морозе крыши домов.
— Вот, — вздохнул Сергей, разжимая бледные, с темными корочками губы, — все выходит как по-писаному: ты уходишь в цех, на прежнюю работу, а я остаюсь здесь в одиночестве. Конечно, ты будешь, как говорится, заглядывать ко мне, посидишь часок, усталая, полная впечатлений… А я? Может быть, на этой койке придется мне пролежать еще много месяцев, и, значит, жизни наши пойдут врозь, и то, что называется любовью, исчезнет, как пар…
Вдруг он остановился, почувствовав рядом с собой напрягшуюся, как струна, тишину. Таня сидела, спрятав лицо в ладони и низко опустив голову, словно что-то рухнуло над ней и придавило своей тяжестью.
— Таня! Что я сделал! — испугался Сергей. — Милая, прости меня, прости!
Она сидела попрежнему застывшая.
— Родная, единственная моя, прости! — умоляюще повторял Сергей. — Ты ведь знаешь, что со мной творится, ведь тяжко мне…
Таня медленно разогнулась и отняла руки от лица. Он увидел ее лицо, залитое слезами, искаженное отчаянием, жалкое, неузнаваемое лицо. И Таня смотрела на его лицо, худое, обтянутое желтой кожей. Из его глубоко запавших глаз, окруженных черными кольцами теней, глядела на Таню большая душевная мука.
«Какие мы оба стали…» — горько подумала она, вспомнив вчерашний разговор с отцом.
И вдруг четкая и резкая мысль сказала ей:
«Да, вот так терзаться — это и значит погубить любовь! Вот от этого мы и можем погибнуть друг для друга!»
— Я измучил тебя, я оскорбил тебя, — говорил Сергей, умоляюще гладя слабыми пальцами неподвижную руку Тани. — Скажи мне…
— Да, я скажу тебе! — решительно промолвила Таня, вдруг поняв, что ключи от назревшей в их жизни перемены находятся в ее руках.
И она открыла Сергею все, что происходило в ней.
Потом некоторое время оба молчали. Наконец Сергей медленно и глухо заговорил:
— Да, ты права: надо держаться. Воля у меня найдется, я человек военный. Но, милая, скажи, как уйти от мысли, вот этой мысли: пройдет война, мы разгромим врагов, а страдания людей, непоправимые страдания останутся на всю жизнь. Был человек молодой, здоровый, счастливый, а обратился в жалкого инвалида… как ему жить?
— Ты не хочешь одного — подумать, Сергей, что прошлая жизнь у этого человека ушла и не вернется. И наша с тобой жизнь прошлая тоже ушла, нам надо сызнова себе жизнь создать, иную, новую жизнь!
— Новая жизнь… А любовь как: старая? — спросил Сергей, и лицо его передернулось.
Таня вздрогнула, но не отвела глаз и встретила его тревожный взгляд.
— Любовь? — повторила она, и похудевшее лицо ее вспыхнуло решимостью итти дальше. — Любовь будет, тоже иная!
— Вот как! — горько усмехнулся Сергей, и голова его упала на грудь..
— Сережа, не бойся! — вскрикнула Таня и обеими руками подняла его голову вровень со своим отчаянно и нежно улыбающимся лицом. — Сережа, не бойся! Я не могу этого объяснить тебе словами… Ты же понимаешь, я таких вопросов никогда еще не решала, это же трудно, очень трудно! Ты только пойми: мы уже сейчас любим друг друга не так, как прежде!