Чтение онлайн

Вдоволь наигравшись, она позволила мне выхватить письмо. Скоро улыбка на ее лице сменилась серьезным выражением.

— Ну, Анна, — сказала она, — берегись.

В тот же день пополудни отплыл корабль.

Эдвард был в слезах. Мы наблюдали за отплытием из сада, так как я сочла неразумным водить его на берег.

— То же самое увидим из сада, — сказала я.

Так мы вдвоем провожали корабль. Слезы тихо скатывались по его щекам: это было еще трогательней, чем если бы он рыдал во весь голос.

Он вложил мне в руку свою ладошку — я крепко пожала ее.

— Два месяца вовсе не так долго, — прошептала я ему. — Не заметишь, как пролетят, и мы снова выйдем на это место встречать корабль.

Мысль о встрече несколько приободрила его.

— Можешь отмечать, как уходят дни, в своем календаре, — предложила я. На Рождество ему подарили календарь, и он не забывал отрывать каждый минувший месяц. — Сам удивишься, как быстро бежит время.

В саду появилась Моник со вспухшими, раскрасневшимися глазами. «В самом деле любит его», — подумала я. Эта мысль прозвенела во мне скорбным колоколом, но независимо от того, любила или ненавидела, она была связана с ним нерасторжимыми узами.

Завидев нас с Эдвардом, она театрально зарыдала:

— Деточка моя! Теперь мы с тобой одни!

Она тянула к мальчику руки, но Эдвард отвернулся и с каменным лицом смотрел куда-то перед собой. Как всегда, незаметно подкралась Щука.

— Пойдем, мисси, — уговаривала она. — Слезами ничего не добудешь.

Словно по сигналу, Моник завопила по-настоящему. Приблизившись к Эдварду, она взяла его за руку, но он вырвался и спрятал лицо в моем подоле, что было вовсе не в его обычае. Он не любил вести себя как маленький.

— Он меня не хочет, — горько причитала Моник. — Мисс Брет предпочитает. — Она истерически засмеялась. — И не он один такой.

Щука обняла ее.

— Пойдем, моя маленькая мисси. Пойдем в дом.

Зрачки Моник расширились, щеки налились кровью.

— Сейчас позову сестру Ломан, — предложила я.

Но Щука с издевкой глянула на меня и увела ее в дом. Взгляд, который она бросила мне, был полон яда.

«Как она меня ненавидит! — ужаснулась я. — Даже больше, чем Моник». Я успела привыкнуть к тому, что Моник нуждалась во мне как поводе для сцен.

Мне сделалось не по себе.

Несколько дней после отхода судна Моник болела, и Шантель не отходила от нее.

Я предложила Эдварду без промедления приступать к урокам: так незаметней пройдет время. Его пленяли история с географией, и я пользовалась всякой возможностью подробней рассказать о местах, куда мы заходили во время нашего путешествия, которые стали для него не просто точками на карте. Обшарив на карте Тихий океан, он нашел и наш остров: темное пятнышко, вкрапленное в бесконечную синеву в ряду других, таких же незаметных точек. Он был околдован магией их названий и то и дело нараспев выговаривал:

— Тонгатапу, Нукуалофа, острова Дружества, Као, Фонуафоу.

Он твердо решил побывать на всех островах, когда станет моряком. Рассчитав наперед время возвращения корабля, он обвел жирным красным кругом примерную дату. Когда-то его рассмешило расхожее выражение «красный день календаря». Таковым должен был стать в его сознании этот день, и для большей наглядности он окрасил его в своем календаре.

Его не привлекал дом, не нравилась пища. Больше всего он любил быть со мной или Шантелью. Мать смущала его преувеличенно пылкими ласками: видно было его облегчение, когда она не замечала его. Невзлюбил он и Щуку, которая в своей приторной вульгарной манере втиралась к нему в доверие. Перо его забавляла, он с удовольствием поддразнивал девушку. Привязавшись к старику Жаку, часто залезал в коляску, с удовольствием помогал ухаживать за лошадьми. Своей бабушки он немного побаивался, во всяком случае, ее уважал.

Ему нравился остров. Из страха перед акулами я не разрешала ему купаться. Меня даже радовал злосчастный пример Дика, коль скоро он отделался испугом: этот случай не только изменил его отношение к Редверсу, но и послужил хорошим уроком Эдварду об опасностях, которые таило море.

Мы немного гуляли — как правило, после того как спадала дневная жара. Обыкновенно доходили до ряда лавочек, которые ничем не отличались от соседних хижин, и любовались, как девушки в цветастых платьях изготавливали из раковин бусы, браслеты и серьги. Сидя под тростниковым навесом — Эдвард называл его «домом без стен», — они работали до наступления темноты и снова приходили рано утром. К середине дня, когда наступала жара, остров пустел.

Вдоль набережной располагались склады копры и фруктов, заготавливаемых впрок для отправки за моря, — торговля, которой, собственно, и кормились островитяне.

— Не очень-то похоже на Лэнгмут, — отозвался Эдвард. — Как-нибудь мы вернемся домой.

Временами мне казалось, что мы втянулись в нормальный режим. Но, когда в очередной раз накалялась атмосфера в доме, это чувство проходило. Ночами, лежа без сна, я думала о «Невозмутимой леди», гадала, где она сейчас находилась и не лежал ли и Редверс в своей каюте, вспоминая обо мне. Тогда я доставала и перечитывала его письмо. Я никак не могла найти для него безопасное место. Ящики и шкафы не закрывались на ключ. Поэтому я клала письмо между своих вещей и каждый раз, возвращаясь в комнату, первым делом удостоверялась, что оно на месте.

По ночам неприятно скрипели половицы. После наступления полуночи керосиновая лампа в коридоре заменялась тускло чадящей тростниковой лучиной. Слышалась тяжелая поступь Щуки, шлепавшей по коридору в обуви из рафии, которую она, казалось, никогда не снимала, — плетенных из местного тростника подошв, с перепонкой, украшенной разноцветной оплеткой из того же тростника. Вообще неприглядные, у нее они были вдобавок не по ноге — велики. Слушая, как замирают ее шаги, представляя ее за моей дверью, я гадала, что будет, если сейчас встану и резко распахну дверь…

Зачем? Ровно ничего не будет. Но не было случая, чтобы, встречаясь с ней, я не чувствовала на себе тяжелый взгляд больших немигающих глаз, насквозь пронизывавших меня.

Я тоже завела обыкновение поглядывать на обведенный Эдвардом красный день календаря, заметив, что ждала его не меньше, чем он, хоть и не представляла, какое он мог мне принести утешение, кроме радости снова увидеть Редверса.

«Мне станет легче, — убеждала я себя, — когда немного освободится Шантель». Но пока что она повторяла, что боится отлучаться от Моник. Глупое создание само доводило себя до приступов, что было вовсе не трудно при ее болезни.