Чтение онлайн

— Ладно. Только поливай мою лозочку, холосо? Ей, навелное, сейчас одиноко.

— Хорошо, малышка. — Чувствую, как от волнения мой голос осип и, прочистив горло, добавляю. — Я сберегу твою розу.

— Обещаешь, Аффи? — Недоверчивый тон заставляет меня повернуть голову к малышке. Усмехаюсь оттого, как ее брови хмуро сведены к переносице, а нижняя губа выпячена вперед. Невероятный ребенок.

— Обе…

Перевожу взгляд на дорогу, но от увиденной картины договорить не успеваю. Ужас мгновенно овладевает моим телом, а кровь в жилах застывает колючим льдом. Тот самый мужчина, водитель, направляет пистолет на жену дона. Я не успеваю предупредить Виктора, когда раздается громкий выстрел. Женщина падает на белоснежное покрывало земли, что тотчас окрашивается в багровый цвет. Время замедляет свой ход, и меня словно накрывает непробиваемым вакуумом, но я все же читаю по губам синьоры последние слова: «Спаси ее». Очередной выстрел заставляет меня начать двигаться, и перед глазами я новая ужасающая картина: безжизненное тело друга.

В полной растерянности я сжимаю малышку в руках и, не раздумывая, прыгаю в ближайший кювет, чудом уворачиваясь от свистящих пуль. Правда, буквально сразу понимаю, что одна вошла мне прямо в плечо, но сейчас это неважно. Главное то, кого я крепко сжимаю в объятиях. Встаю и устремляюсь в тень деревьев, немного пригибаясь от звуков новых выстрелов. Не знаю, сколько я бежал, но очнулся только в глубине леса, не прекращая нервно озираться по сторонам. Постепенно прихожу в чувство и слышу тихое хлюпанье у себя на груди. Замечаю на большом помпоне брызги крови и тут же опускаю девочку на ноги, судорожно осматривая малышку. А затем шумно выдыхаю, понимая, что это всего лишь моя кровь.

Джиа в порядке.

Пухлые губки плотно сжаты, а зеленые глаза блестят от слез, вот только в них читается не страх, а гнев. Они смотрят на меня снизу вверх, выражая обиду и злость одновременно, но больше ничего. Ни единого писка. Ни рыданий. Ни паники. Холодная, как снежинка, упавшая ей прямо на нос. Девочка всегда выделялась стойкостью среди своих сверстников, даже если и плакала, то так, чтобы никто не видел. Прижимаю ее к себе и, не в силах сдержать нахлынувшего облегчения, утыкаюсь ей в угловатое плечико и плачу. Взрослый мужчина оказался слабее ребенка. Я не простил бы себе, если бы из-за моей глупости пострадала эта маленькая девчушка, покорившая меня с первой встречи. Хотелось бы мне увидеть, какой она вырастет. Как изменятся черты ее лица и станут более правильными, утонченными, как нежная кожа будет покрываться румянцем на девичьих щеках. Я уверен, она расцветет, как бутон утренней розы. И знаю наверняка, что глаз прекраснее больше не встречу ни в одной из жизней. Я полюбил ее всем своим каменным сердцем, и мысль о том, что она могла пострадать, равносильна смерти.

Поднимаю ее на руки и направляюсь, не разбирая дороги, подальше от аэродрома. Не обращая внимания на собственное ранение, пробираюсь через глубокие сугробы. У меня нет права проиграть. Только не сейчас. Февраль, насколько мне известно, один из самых суровых зимних месяцев в России. И в данный момент я в этом не перестаю убеждаться. Вдобавок к ее шубке, я еще завернул малышку в свой пиджак и продолжаю путь. До поздней ночи иду и, кажется, уже не ощущаю собственных ног, но остановиться нет ни единого шанса. Я неустанно растираю маленький комочек в своих руках, не позволяя ей замерзнуть, а она мужественно терпит, пока мы не натыкаемся на небольшое поселение.

Позже я выяснил, что это оказалась глухая деревня возле Саратова. Стучусь в первый попавшийся дом, хозяевами которого оказывается взрослая бездетная пара. Выбора у меня нет, поэтому, пообещав им хорошие деньги, я оставляю по сути чужим людям свою малышку. Мне еще предстоит придумать, как вернуться обратно в Италию и преподнести боссу известие о гибели жены. Больше всего меня тревожит, что человек, организовавший на нас покушение, остался жив. А значит, и информация о бесследно исчезнувшей девочке рано или поздно может всплыть.

Разлепляю веки и в ярости переворачиваю стол, вырываясь из цепких когтей памяти, а дальше все как в тумане: шум погрома меняется от оглушительного грохота мебели до пронзительного звона разбитых стекол. Прихожу в себя уже сидя на коленях. Опираюсь трясущимися руками о бедра и склоняю голову вниз, замечая свежие багровые стрелы крови, стремительно бегущие вдоль пальцев. Дышу так глубоко, что, кажется, вот-вот в помещении закончится воздух.

— Раф, — ладонь Уго мягко ложится на мою спину, и он сам опускается на корточки, нависая надо мной, — мне жаль.

— Я не верю… — сдавленно вырывается у меня.

— Давай, поднимайся. — Гирландайо опирается о мое плечо и поднимается первым, протягивая мне руку. — Все-таки стоит признать, что ее больше нет. Вико, больной ублюдок, не отказал себе в удовольствии достать тебя через нее.

— Заткнись! — рычу на друга, резко вскакивая, но от нахлынувшего шока, видимо, ноги уже не держат, и мне приходится упереться ладонями в стену. Как только перевожу дыхание, начинаю лупить кулаками в выступающие бревна, пока Уго не скручивает меня в крепкой хватке.

— Угомонись, брат! Прошу тебя, я не могу больше видеть твою боль. — Он выпускает меня из захвата и тут же прижимает к груди мою поникшую голову. — Мы отомстим. Обещаю. И это должно быть твоим стимулом, чтобы жить. Мы накажем их, Рафаэль. Прошу тебя, только держись.

— Это не вернет мне ее… не вернет, мать твою! — Из последних сил отталкиваю Уго. Нахожу телефон среди обломков и вылетаю с ним на улицу.

Не отдавая себе отчета, я спускаюсь в подземелье. Там срываю замок с решетки и вхожу в семейный склеп, опускаясь у надгробной плиты матери. Утыкаюсь в нее лбом, пряча красные от слез глаза. В надежде, что она услышит меня, заберет хоть крупицы этой гребаной боли.

— Мама… — хриплю я, нарочно царапая лоб о шероховатую гравировку, — я встретил девушку, каких еще не встречал в своей жизни. Мааам, — с болью вырывается у меня, — столько лет… столько лееет…

Разворачиваюсь и обреченно опускаюсь на землю, вбивая затылок в стену. Раздраженно растираю ладонью лицо и мучительно рычу. Не знаю зачем, но вновь включаю проклятое видео и раз за разом пересматриваю его. Кажется, уже на сетчатке, словно клеймо, выжжены ее изрезанные и изуродованные ожогами руки, хрупкое подвешенное тело, что содрогается от бесконечных ударов, персиковая кожа, угасающая как тлеющий уголек. Еще немного и почернеет, разлетевшись холодной пылью. Когда ее безжизненное тело валится на бетонный пол, я снова отшвыриваю мобильный, вдавливая ладони в глазницы. Ору и снова вдавливаю их до белоснежных вспышек искр за веками. Твою мать. Она мучается в агонии по моей вине, а с меня ничего. Вот только мне от этого в разы больнее. Каждый ее стон миллионами острых иголок вонзается в мозг, заставляя его сгорать заживо. И страшно представить, каково ей там, маленькой, беспомощной, одной среди толпы ублюдков.

— Прости, — шепчу одними губами, почти неслышно, устремляя взгляд в пустоту, — прости меня. За то, что не сберег. За то, что не смог защитить.

После этих слов у меня пропадает голос, а тело словно парализует от ощущения ее присутствия. Чувствую ее в себе, в своей искалеченной душе. На физическом уровне улавливаю ее запах и бархат кожи. С ума схожу. Сола. Моя девочка. Черт подери, да это невыносимо! Окажись передо мной зеркало, я бы не смог посмотреть в него, зная, что увижу в отражении своих глаз. Там бездна отчаяния, пустота. Живой мертвец, но по злой шутке судьбы я все же ощущаю тысячи мелких осколков, что пронзают мою душу. И что меня теперь ждет, кроме вечной боли в жалкой пародии на проклятую жизнь?