Чтение онлайн

В 1917 году, после июльского восстания, он бежит, бежит опять один, если не считать Зиновьева, имя которого в самой партии было синонимом трусости. Характерная деталь этого бегства выступает из разговора, который происходил один на один в 1924 году между большевиками Иоффе и Троцким [161] . Иоффе напоминает Троцкому, как после провала июльского восстания несколько большевиков, в том числе Ленин, собрались на совещании на окраине Петрограда. «Вы помните, — говорит Иоффе, — каким выглядел Ленин: бледный, насмерть перепуганный. Он сидел и даже слова не мог произнести. Чем больше я думаю, тем больше прихожу к убеждению, что он был редкий трус». Троцкий задумался. Он высказал предположение, что, вероятно, потом Ленин не бежал бы [162] . «Ну а я, Лев Давидович, — ответил Иоффе, — все остаюсь при своем мнении» [163] .

Таков был вождь, который бежит, бросает своих в критическую минуту: но что особенно поразительно — «слова не может выговорить» — «для великой цели».

Потом он начинает осторожно возвращаться.

Когда? — Через три месяца — 7 октября, после того, как Троцкий, отбыв тюрьму, успел стать 25 сентября во главе Совета солд. и раб. депутатов и привести к присяге весь гарнизон.

Как возвращается Ленин? — После 7 октября по ночам, по квартирам у Каменева, у Суханова и у других на Выборгской стороне.

В каком виде? — Загримированный: «седенький, под очками — не то учитель, не то музыкант, а может быть, букинист» — так описывает Ленина, изменившегося под гримом до неузнаваемости, один из его сотрудников того времени. Нужен ли был этот маскарад, когда опасно было показываться в офицерских погонах?

22 октября после митинга в Народном доме «кампания была уже, в сущности, выиграна», — пишет Троцкий [164] .

23 октября на сторону большевиков переходит Петропавловская крепость.

В ночь с 23-го на 24 октября в Смольный Институт пробирается загримированный Ленин под защиту пушек, ружей и пулеметов. Там ему будет безопаснее, чем где-либо. Первый раз после июльского бегства он показывается широкой публике в Совдепе 26 октября, на другой день «после победы в гражданской войне», как он сам сказал, так, по крайней мере, точно определили большевики в отчете о Циммервальдской конференции, задним числом составленном.

У нас нет оснований оспаривать это заявление. Нам остается лишь установить особенность Ленина, так резко его отличающую от всех революционеров всех революций, — отсутствие жертвенности.

Мужество, храбрость не являются прямым рефлексом первичных элементов человеческой психики. Физиологические центры инстинкта самосохранения естественно заложены в основе жизни. Мужество и храбрость получают свое выражение только в том случае, если налицо оказываются другие импульсы, более сильно развитые, чем инстинкт самосохранения, а потому его подавляющие. У нас — у офицеров — над инстинктом самосохранения доминируют различные чувства, как то: честь, сознание долга, любовь к родине и т. д. Политического деятеля двигает на риск идеал, сознание необходимости жертвы для общего блага. Мы можем констатировать, что никаких чувств, превалирующих над животным инстинктом самосохранения, у Ленина не оказалось. В трудные минуты он прежде всего бежит, один бежит, молча бежит, бросает своих без указаний. Значит, весь его психический комплекс оглавлял личный элемент животного инстинкта самосохранения [165] .

Столь ярко развитый и превыше всего поставленный, этот личный элемент представлял начало и конец его психологии.

Если выписать известную формулу, выдвигаемую научной психологией, а именно: «Активный идеализм неизменно приводит к жертвенности», и попробовать подставить в нее коэффициенты Ленина, то мы приходим к следующему выводу. Первая предпосылка — налицо — активность несомненная. Результат — жертвенность — нуль — не достигнут. Отсюда вторая предпосылка — идеализм — подводится под сомнение.

Ленин чужд идеалу, как производной чувства; именно в этой области вообще, кроме чрезмерно развитого чувства страха, Ленин не дает ни одного признака: у него не было склонности к изящным искусствам — музыке, живописи, изящной литературе; ему недоступен целый мир симпатических переживаний, который ведет к облагорожению духа. Он не поднялся даже до любви к рабочему, которая могла бы привести к героизму.

Ленин — не легенда, одухотворенная подвигом; он и не фанатик. Именно не фанатик, потому что понятие о фанатизме подразумевает наличие идеала и жертвенности. Нельзя определять Ленина как фанатика, который ни перед чем не останавливался для достижения своей цели. Нет! Останавливался: он не хотел и не мог принести собственной жизни.

Он и не мог стать фанатиком [166] . Тогда, может быть, маньяк? Тоже далеко от истины: маньяк упрямо преследует свою навязчивую идею, а Ленин был жестоко упрям на все случаи жизни, не переносил чужих мнений, по поводу чего они ни высказывались бы, а не в одной политике. Завистливый до исступления, он не мог допустить, чтобы кто-нибудь, кроме него, остался победителем. Жестокое и злое проступало в нем, как в любом споре, так и в игре в крокет или шахматы, когда он проигрывал [167] . Проявить независимость, поспорить с ним о чем угодно или обыграть его в крокет — значило раз навсегда приобрести себе врага в лице Ленина.

Заканчивая на этом вторую страницу, а с ней и старую регистрационную карточку Ленина, вспомним теперь некоторые подробности из его досье 1917 года.

Для меня оно открылось с приездом майора Alley. Узнав

0 моих неудачах наложить запрещение на въезд в Россию пассажиров пломбированного вагона, Alley влетел ко мне «вне себя» со словами: «Вы понимаете, что теперь произойдет?» Он понимал.

Несколько последовательных ударов вдребезги разбили русскую государственность за несколько часов февральской революции. По безбрежной равнине первыми беспрепятственно выступают в тесном союзе: анархист Железняков, немецкий агент Мюллер и вор-рецидивист Аснин [168] .

Сколько их? В Петрограде я встретил на одного Железнякова сотню Мюллеров и легион Лениных. Последние все прибывали.

Носитель идеи государственности — русская интеллигенция, выступив позднее этих легионов, с верою смотрит на Временное правительство, видя в нем Верховную Власть. Она долго не ведает, что Правительство составляло лишь щит анонимного интернационала — прикрытие для блуждающей в потемках демократии и весьма определенного Нахамкеса и иже ему подобных.

Временное правительство не дает твердого политического курса. В безграничной свободе народные массы приходят в движение. Его ускоряют условия войны; но Железняков, Аснин и Мюллер в своем максимализме далеко выбрасываются вперед.