Чтение онлайн

Стопка долго стояла в коридоре, и сотрудники пятого управления часто спотыкались об нее, пока она не развалилась. Воропаев взял одну тетрадку с фиолетовым штемпельным грифом ДСП, сдул пыль и развернул наудачу. Речь шла о неком театрализованном методе "доводки" преступника перед арестом. Даже название было специальное - "Система Станиславского". Заподозренный и выявленный враг должен созреть. Этим значительно облегчалась заключительная стадия следствия и чистосердечного признания. Преступника монотонно и последовательно нервировали грубой слежкой (буквально наступая на пятки), случайными звонками в половине третьего ночи ("ах, извините, это не общество защиты здорового социалистического сна?"), туманными намеками ("ну ты старый хрен, куда спрятал керенки?") и невероятными совпадениями (например, одновременным приездом дальних родственников из Киева и Улан-Удэ).

Человек постепенно начинал ощущать какое-то жизненное неудобство, как будто его линия судьбы постоянно контролируется и подправляется кем-то со стороны, потом впадает в беспокойство, переходящее в беспричинную панику. Вот Здесь-то его и надо брать. Уж ни этой ли инструкцией пользовались Ильф и Петров, когда описывали, как Остап Бендер готовился к решительному штурму подпольного миллионера?

Помнится, тогда они с коллегами посмеялись, а вот теперь Воропаеву было не до смеха.

После того, как мать Андрея назвала сына Умкой, он сам себя почувствовал под системой Станиславского. События последних дней вдруг превратились в странную невозможную цепь невероятных совпадений, цепь, кованную не им, а кем-то всезнающим и всесильным.

Да взять хотя бы их встречу! Каким образом он в огромном миллионном городе, где большая часть людей никогда не встречаются друг с другом, нашел этого бедного студента? А уж все остальное, просто уму не постижимо. Да нет, не может быть, протестовало материалистическое образование Воропаева. Прав доктор, надо отдохнуть или хотя бы выспаться. Он полез за сигаретами и обнаружил пустую пачку.

Чертыхаясь, погнал машину к метро, в надежде на киоски.

В позднее время у станции метро Университет еще толкался народ.

Спешили по домам засидевшиеся на работе преподаватели, вечерние студенты брали пиво, и прячась от дождя под козырьком, о чем-то весело говорили, подъезжала на девятках с тонированными стеклами братва в лампасах, затоваривалась кристалловской водкой, шла обычная ночная московская жизнь, напоминавшая киплинговскую сказку о том, как разные звери приходили к водопою и не трогали друг дружку.

Воропаев не сразу обратил внимание на среднего роста гражданина, стоявшего перед ним. Лишь когда тот просунул в окошко десятку попросил баночку "Черного Медведя", Воропаев обомлел:

– Михаил Антонович?!

Гражданин сначала взял пиво, пересчитал сдачу, а уж потом повернулся:

– Вы обознались.

Слава Богу, это был не доктор. Воропаев извинился, купил пачку сигарет "Петр I" и, мотая головой, побрел к своим Жигулям.

Дома перед сном он выпил коньяку, но в ночной тишине шум стал еще отчетливее. Теперь он заметил в нем какие-то переливы, будто завывание ветра в печной трубе.

Он опять вспомнил про дачу, потом про очки, потом про Умку, потом про Петьку Щеглова и так все в полусне перемалывал до трех утра. Потом встал, тихо, чтобы не разбудить домочадцев, из ванной позвонил в первую градскую.

Доктор оказался на ночном дежурстве и посоветовал непременно тотчас померить давление.

– Сто десять на девяносто, - под свист выходящего из резиновой груши воздуха, говорил доктор.
– Давление в норме, странно. Впрочем, чего там странно, ведь человек состоит из сосудов, как орган. Не орган, заметьте, а орган. Вот он и играет, а нам все кажется возраст, нервы, вон отец Серафим тоже жаловался, да я и сам иногда коньячком спасаюсь...

– А как вам, Михаил Антонович, система Станиславского?
– зачем-то спросил Воропаев.

– В смысле?
– удивился доктор.

– В смысле вхождения в роль, вы как больше любите когда актеры вживаются в роль, забывая свое Я, и как бы превращаются в своих героев, или когда они знают, что они актеры, а героев играют сплошным мастерством?

– Знаете, господин полковник, я с отцом Серафимом долгую беседу имел, и вам советую с ним поговорить.

– О чем же беседа была?
– заинтересовался Воропаев.

– О жизни, он мне сказал, что и я болею.

– Чем?

– Прелестью, - ответил доктор и испытующе посмотрел на Воропаева, а потом добавил, - Прелестью невинного осуждения пороков общества.

– Как это?

– Вы, говорит, доктор, прельщаетесь любоваться пороками, оставляя себя в невинности. Мол, сам я пороков избегаю, но люблю наслаждаться в других. А вообще, господин полковник, не знаю отчего те шестеро погибли, но поп наш точно...
– Доктор, повертел ладонью у лба.

– Зачем же Вы мне советуете к отцу обратиться?

– Так он тоже интересовался системой Станиславского.

Доктор подморгнул майору и полез куда-то в стеклянный шкаф типа аквариум. Позвенев там лекарственными склянками, он достал фляжку, небольшие стаканчики с делениями в миллилитрах и сказал:

– Попробуем, господин полковник, медицинского, а то сейчас и коньяк, и водку гонят черт знает из чего.

Воропаев было начал отказываться, мол, на работе и вообще за рулем, но доктор, пользуясь положением, настоял:

– В качестве шумоутоляющего, я вам потом бюллетень выпишу, если что.

Разлив точно по пять делений, доктор поднял мерный стаканчик:

– Ну, вздрогнем, полковник, - и сам себе удивился, - вот уж не думал, что буду с гэбэшником пить. Они чокнулись, выпили и прислушались к себе.

– Закусить нечем, - обоженным горлом прохрипел доктор.

– Разве ж лекарство закусывают?
– укоризненно поправил Воропаев.

– И то верно. Но запивают, - и он плеснул из графина воды,

– А скажи, господин полковник, отчего ты до сих пор майор?
– доктор простодушно уставился на Воропаева.

– Сам не знаю, Михаил Антонович, - тоже просто отвечал Воропаев, При советской власти все впросак попадал, звезды мимо падали, а сейчас так быстро живу, что и забываю, кто я, и что я.