Чтение онлайн

Распространились слухи о странных облаках на северо-востоке и необычном полете птиц. Император собрал своих прорицателей, чтобы обсудить предсказания и знаки. Идут разговоры о том, чтобы изолировать семью императора до тех пор, пока не минует опасность. Придворные и министры снуют внизу в коридорах и винят Канецуке и жрицу богини Изе во всем, что произошло.

Я немного жалею ее, эту девочку в белом одеянии, живущую в доме у моря, но его мне совсем не жалко.

Ближе к вечеру все успокоилось и стало так тихо, что некоторые из придворных девушек, подоткнув подолы одежд, вышли из дворца, чтобы своими глазами увидеть разрушения. Они принесли нам сломанные стебли астр и валерианы, вырванные ветром гвоздики и горечавки и сверчков, утонувших в наполнившихся глинистым месивом норках.

Я так устала, что не могу спать. Я думаю о сгоревших в пожаре лошадях и о мальчике, упавшем лицом в солому.

Получила письмо. Посыльный был груб и весь перепачкан грязью. Путь из Акаси занял одиннадцать дней.

Я дождалась, когда все уснули, и тогда только распечатала письмо. Написанное на толстой белой бумаге его прекрасным стремительным почерком, оно было кратким. В пути письмо измялось и запачкалось, оно не сохранило даже малейшего запаха того, кто его написал, пропахло сыростью и кожей. Как я и ожидала, он не поставил свою подпись — мы всегда соблюдали осторожность в этом отношении. Что он написал? Очень немного. О том, что путешествие было трудным, но они преодолели все препятствия, что дом простой, деревенский, но вполне ему подходит, что диалект, на котором говорят местные жители, малопонятен, а сами они любезные и обходительные, но странные. Он охотится, читает, занимается каллиграфией. Иногда ветер, дующий с востока, приносит запах вывариваемой соли.

Снова и снова перечитывала я письмо, вдыхая запах бумаги и поглаживая его руками. Потом, глядя на промежутки между иероглифами — большие белые пустоты, — я подумала обо всем, что не было написано.

Я дала гонцу сверток с четырьмя письмами — остальные сожгла или спрятала, а за труды — два куска голубой парчи. В сравнении с его письмом мои письма могли показаться ему докучливыми, горькими и печальными.

Прошло по крайней мере три недели, прежде чем я получила ответ.

Я видела Изуми. Она сидела с императрицей и что-то читала ей вслух. Один их тех романов с картинками, которые ей нравились и в которых описывались вражда и ревность.

Войдя, чтобы передать ее величеству послание от вдовствующей императрицы, я не сразу увидела Изуми, потому что она была скрыта за пышным занавесом. Сначала я услышала ее голос, но уже было поздно покидать комнату.

Я дождалась подходящего момента, быстро покончила с поклонами и объяснениями, передала письмо и ушла.

Не ожидала увидеть ее такой худой, румяна на ее щеках только подчеркивали бледность лица. На ней было одеяние с растительным орнаментом, повторяющим рисунок и оттенки побегов японского клевера, которое ей не шло. В руках она держала свиток романа. Запястья, выглядывавшие из рукавов, казались костлявыми, как у старухи, но волосы оставались такими же блестящими, как всегда. Она все еще была достаточно хороша, чтобы заставить меня страдать.

Пока я говорила, она сидела, с притворным безучастием наклонив голову. Но, как только я попросила разрешения удалиться, она перехватила мой взгляд. И одного этого мимолетного взгляда, полного торжества, особого изгиба губ и наклона головы оказалось достаточно, чтобы понять, что она тоже получила письмо и что это письмо не было таким холодным и кратким, написанным на толстой белой бумаге и запечатанным как официальное послание, как мое.

Спала плохо, все время просыпалась и видела во сне Канецуке. Утром, когда подняли шторы, я, встав на колени с зеркалом в руках, стала рассматривать свое лицо. Оно не так красиво, как лицо Изуми. И никогда не было таковым даже в молодости, когда сон у меня был лучше, чем теперь.

Разве мог он любить такое лицо? Однажды весенним утром мы говорили об этом. Когда я находилась с ним, бессонница казалась мне в радость, но иногда я сетовала на то, чего мне это стоит. Тени под глазами и все эти морщинки!

— Подожди, — сказал он и, выйдя во двор, поднял острый камень. Я наблюдала за ним сквозь бамбуковые занавеси. Когда он наклонился, халат сполз у него с плеча, и у меня перехватило дыхание. Надеюсь, Канецуке этого не заметил. Он вернулся, опустился передо мной на колени и взял из моих рук зеркало.

— Это сделает тебя счастливой, — сказал он и, прежде чем я смогла остановить его, взял камень и нацарапал на бронзе зеркала два китайских иероглифа.

Дразнил ли он меня? Они обозначали слово «красота».

— Ты испортил зеркало! — закричала я, отталкивая его. — Придется отправить его полировщикам, и, бог знает, смогут ли они привести его в порядок.

Он засмеялся и, подняв мои волосы, поцеловал меня в шею.

— Иди ко мне, — сказал он. — Ты не можешь сердиться на меня за это.

Как-то летом ювелиры вернули мне зеркало. Им удалось отполировать бронзу, но лицо, которое я увидела в зеркале на этот раз, выглядело менее свежим, чем прежде, потому что к тому времени я знала, что он встречается с Изуми.

В то утро, когда я погляделась в зеркало, его чистая поверхность как будто послала мне упрек. Я выскользнула во двор и подобрала подходящий камень. Какой мягкий металл эта бронза! Я не знала, что на ней так легко писать.

Я вырезала на металле те же иероглифы. Только я успела закончить, как услышала за спиной чье-то покашливание. Я обернулась и увидела Чудзё, горничную Изуми. В розово-желтом кимоно с удивленно поднятыми бровями она нависала надо мной, держась рукой за скользящую дверь.

— Извините меня, госпожа, — сказала она. — Я ищу Бузен.

Она вылетела из комнаты, как стрекоза, следующая по одному ей известному пути, и я поняла, что она все видела и расскажет об этом Изуми.

Девятый месяц

Кажется, прошло так много времени с последнего праздника Хризантем, когда я предвкушала, как надену свои коричневатые с золотом одежды и буду прохаживаться с другими женщинами в императорском саду, восхищаясь тронутыми морозом цветами.