Роман
Шрифт:
Она слегка качает головой, когда сглатывает. Прежде чем она успевает открыть рот, чтобы заговорить, я прижимаюсь своими губами к ее. — Ты и представить не можешь, сколько невинных, маленьких, красных шапочек пали к моим ногам, моля о любви, грубой силе, моей безжалостной доброжелательности, отдавая свои жизни мне в руки в надежде, что смогут отыскать ангела за маской дьявола.
Она вырывает руку из захвата, и я мгновенно теряюсь в ее греховных черных глазах, когда своей тонкой ручкой Хизер сжимает в кулак рубашку на моих плечах, и использует материал в качестве рычага, чтобы мы столкнулись носами, и крепче прижались лбами друг к другу.
— Я должна была бы быть слепой, глухой или немой, чтобы не знать, Роман, проблема в том, что я не та, кто надеется найти ангела под маской. Ангелы стоят по десять центов за чертову дюжину. То, чего хочу я — это демоны, которые живут внутри, потому что… они отражение моих собственных, — она ослабляет на мне свою хватку и откидываясь на стенку кабинки, хватает свою кружку пива и выпивает половину ее содержимого.
Мне трудно собрать воедино собственные мысли, потому что я чувствую, как влюбляюсь в белокурую соблазнительницу, сидящую передо мной.
Я полностью задерживаю дыхание, и почти теряю дар речи, но как-то умудряюсь выдавить слова:
— Я спрошу тебя еще раз, и только один раз: Хизер, чего ты хочешь?
Глава 4
Хизер
Черт! Чего я хочу?
Что же, как я и думала, это был провокационный вопрос!
Я хочу Романа Уильяма Пейна, вот чего я хочу.
Я хочу, чтобы он сказал мне: "НЕТ! Я не причинял им боль". Или: "Я не убивал тех девушек, и не был причиной чьего-либо самоубийства!"
Была ли ты когда-нибудь в ситуации, или обнаруживала, что в ответственный момент твой разум или тихий голосок сознания, категорично протестовал и кричал о том, что томится от любви, с порхающими бабочками и верящим-в-счастливую-историю-Золушки-сердцем? И моментально появляются розовые очки, когда твои глаза сосредотачиваются на одном, ТВОЕМ единственном, так что сжимается все внутри, черт возьми, и даже костный мозг объединяет усилия с глупым трепыхающимся сердцем в твоей груди? Черт, мне двадцать пять лет. Я не испытывала силы и страсти такого масштаба с момента моей первой любви… С момента моего первого и последнего разбитого сердца, что произошло еще в средней школе.
Я не должна допустить подобного снова, и чертовски уверена, что не должна чувствовать подобное по отношению к Роману Пейну.
Мой голос дрожит, когда мне наконец-то удается заговорить:
— Я хочу тебя, Роман. Я хочу, чтобы ты перестал со мной бороться; впустил меня, позволил мне показать, каким счастливым я могла бы тебя сделать, но все, что ты делал до этого… бежал.
Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, какой эффект произвели мои слова, и встречаюсь с его ничего не выражающим взглядом. У меня сжимается сердце, а на глаза наворачиваются слезы, когда я спрашиваю дрожащим голосом:
— Неужели… Неужели тебе плевать?
Да, ладно, черт, я признаю, что в конце концов, слезы задерживаются у меня на ресницах и текут по лицу, пока мой полушепот полукрик заставляет звучать слова немного неразборчиво.
Роман откашливается и потягивает свой напиток перед тем, как взять меня за обе руки в свои. Когда я смотрю вверх, и встречаюсь с ним взглядом, он тихо говорит:
— Милочка, меня нахрен волнует лишь то, что я не могу точно понять, есть ли в тебе что-то такое, чего нет в остальных женщинах. Как ты не можешь понять, если бы я решил сделать тебя своей, то не отпустил бы. Если бы мне стало скучно, то ты была бы так сильно раздавлена, что от тебя не осталось бы ничего, чтобы отпускать.
Напоследок, он резко хватает меня за подбородок кончиками пальцев:
— Я не буду делать ничего, кроме того, что причинит тебе боль. Тебе только кажется, что твои демоны отражают моих собственных, ты не понимаешь того, что твоя идея бессмысленна… мои демоны — порождение самого большого зла из всех; демоны, которых ты думаешь, что хочешь увидеть, не просто демоны под ангельской маской. То, что я пытаюсь сказать тебе, Хизер, что даже Люцифер когда-то был прекрасным ангелом, — Роман встает и бросает сто долларов на стол. — Перестань пытаться найти хорошее во мне, я обещаю тебе, мисс Маккензи, то, что ты ищешь, не существует и никогда не существовало.
Он наклоняется и касается губами моего виска, прежде чем сказать:
— Прощай, Мак.
— Прощай, Мак? И где именно ты узнал об этом имени, мистер Пейн?
От его непристойной ухмылки, по моей коже пробегают мурашки, а хрипловатый голос заставляет закрыть глаза и сжать бедра.
— Ох, детка, никогда, ни на секунду, не допускай мысли, что я не сделал свое домашнее задание, если ты сделала свое.
Я широко раскрываю глаза.
— Что это значит? — спрашиваю я, сощурившись, глядя на него.
Он отвечает с безразличной улыбкой:
— Я спросил, чего ты хочешь, и ты сказала мне, — он снова вторгается в мое личное пространство, прежде чем продолжить, — почему? Я узнаю, либо запоминаю каждого человека, который появляется в моей жизни, будь то знакомый, новый друг, потенциальная приятельница потрахаться, или сторонний наблюдатель. Ты всегда была на стороне наблюдателя. Я хочу знать, почему и чего именно ты хочешь. Ты говоришь мне, что хочешь меня, но я верю, что та Мак, которая не должна быть раскрыта, хочет мои грехи. Ты так беспокоишься о моей чертовой добродетели.
Я быстро поднимаюсь и заставляю себя вплотную прижаться своей грудью к его твердой груди и протолкнуть правое колено между бедер мужчины, скользя по растущей эрекции:
— Я не забочусь о твоей добродетели, и меня не волнует, даже если в действительности ты окажешься самим дьяволом; я хочу тебя Роман, я хочу все это. Когда ты задумываешься, стою ли я того, ты ошибаешься. Я всего лишь женщина, которую ты видишь перед собой. Извиняюсь за свое неловкое и несвоевременное появление в твоей жизни. Впрочем, то, чего я хочу, остается неизменным. Я, бл*дь, хочу тебя, всего тебя. На время.