Романчик
Шрифт:
Я и молчала. Да только как поехала в двадцать пятом году в Москву, как увидела портрет Володькин поясной, еще раз в обморок упала. Чуть в Москве твоей, Борюня, навеки не осталась. Увидала на портрете чучело под именем Ленин – и упала. А потом себе думаю: как же, думаю, чучело это управляло всеми нами?! Как?
Вот и смекай теперь: чучело мы все любили, чучелу поклонялись, чучела – пока оно бегало – боялись, чучелом божились. А в Мавзолее, может статься, и совсем другое чучело лежит. А эти твои дураки-ссиденты с чучелом воюют и борются. А чего с им воевать? Забыть его надо, забыть! Да вот не могу. И ты тоже не сможешь…
Ну, как бы там ни было – расплакалась я тогда, в двадцать пятом, и снова пожалела Володьку Ржавенького. Как же, думаю, он на Страшном-то Суде предстанет? В виде кого? В виде чучела или все-таки в виде бывшего правителя? Ума не приложу…
Мне тоже стало жаль человека, так сильно, по рассказам Бу-бу, походившего на вождя революции. И хотя я понимал: это всего лишь предчувствие дальнейшего бальзамирования вождя создало в голове у Бу-бу такой рассказ о мертвом правителе – в рассказ этот почему-то верилось.
Я прочистил горло и глянул на Авика. Я даже начал заранее улыбаться, предчувствуя насмешки остроумного моего приятеля.
Но Авик отчего-то резко нахмурился и сказал:
– Завтра же едем в Уфу.
– Ты че, сдурел, Авик?
– Едем в Уфу! – нажал Автандил. – Там у меня в архиве знакомая работает. Пока ты рассказывал, я вспомнил: я уже один раз похожую историю слышал. Про чучело. Да ты, ёханды-блоханды, хоть понимаешь, что мы с тобой целый мир можем этим открытием перевернуть? На путь истинный его наставить?
– Зачем наставлять мир, Авик? Да и не наставишь его…
– Слушай, я же тебе говорил: я бывший вербовщик. Не сексот, не «кирпич». Я преподавал в академии Дзержинского!
– Ты говорил. Да только брешешь ты все, Авик. Ты не обижайся, я тебе это давно сказать хотел.
– Ничего я не брешу! У нас тут такие дела надвигаются! Век не расхлебаем. Понимаешь? Скоро могут быть перемены. А вербовщик – это нюхач. Он человека за версту унюхать обязан. А уж события – за год, за пять, а то и за десять лет. Он ведь и человека под определенные события вербует. Ну, теперь понимаешь, балда?
– Не-а…
– Еще раз объясняю для тупоголовых: как бывший вербовщик, я носом чую – здесь, здесь собака зарыта! Если мы с тобой запустим эту байку про умершего в 1907 году Ильича – да ей цены не будет! Понимаешь? Сейчас ведь все твои бородатые пророки и лагерные пророчицы по новой бороться с Ильичем начинают. Как с политиком, как с экономистом. А не надо нам этого. Чего Ильича еще раз свергать? Чучело, оно чучело и есть! Забыть и прах по ветру рассеять! Тогда и лжепророки угаснут. Ты про Андропова слыхал?
– Слыхал.
– Да не вообще, а конкретно! Слыхал, что говорил про него мужичок на Ордынке?
– Ну слыхал.
– То-то. Как бы Андропов всем этим бородатым самоуправщикам потихоньку подыгрывать не начал… Вот мы с чучелом Ильича гениально и выступим!
– В дурхате мы так с тобой выступим, Авик.
– Причем здесь дурхата? Если бумагу найдем – поверят! Западные радиоголоса сперва не разберутся, что к чему. Им только подай что-нибудь подванивающее про наших вождей! Ну а когда разберутся – поздно будет. Так что – в Уфу, в Уфу! Это твоя Бу-бу здоровски наводку на Уфу нам дала! Понимаешь… Коммунизм – уходит! А ему не дают уйти спокойно. Завязалась, как говорится, кровавая битва. Невидимая пока…
Я посмотрел на внезапно тронувшегося умом Авика и увидел вокруг его лица слабо сгущающуюся темноту. Однако Авик твердо стоял на своем, божился, что не псих, что, осмеяв Ульянова-Ленина и указав на то, что он семнадцать лет являлся, по сути, мертвым человеком, даже когда делал великую революцию («таким же мертвым, как и те, кто новую контрреволюцию сейчас затевает»), мы сделаем великое и нужное для страны дело.
Обалдев от таких разговоров окончательно, с горечью во рту и печалью в голове я уснул.
Наутро, ни свет ни заря, Авик растолкал меня и поволок прощаться с О-Ё-Ёй.
– Ты, может, ее никогда больше и не увидишь, – радостно сообщил Авик. – Но для великого дела женщину бросить не жалко.
Словно что-то предчувствуя, О-Ё-Ёй встретила нас в сторожке неласково. А когда услыхала про Уфу – совсем разнервничалась:
– Какая такая Уфа! Если уж ты куда-то там собрался, то не надо врать!
– Он может и совсем не вернуться, – с прямотой бывалого разведчика, уходящего за линию фронта, высказался Авик.
– Ах вот оно что… Ну так убирайся совсем! Убирайся, и чтоб духу твоего здесь больше не было! И не воображай, что я от своих слов откажусь! Не думай даже!..
В Уфе нам не повезло. Не повезло сразу, не стало везти и потом.
Наверное, это произошло потому, что мы с Авиком были хреновые архивисты, никуда не годные исследователи родной истории. Мы и начали не с архива, а с осмотра реки Белой и памятника Салавату Юлаеву.
– Похож, – сказал Авик.
– Кто на кого?
– Ульянов-Ленин на Салавата. И вообще: даром все это наворачивают.
– Что наворачивают, Авик?
– Ну, говорят, будто коммунизм к нам из Европы в посылке прислали. Чушь! Наш коммунизм – это красный ислам.
– Брось ерундить, Авик.
– Точно, точно! Но это и хорошо. Может, мы через этот самый красный ислам к христианству-то и вернемся. И еще куда надо вернемся.
– А куда нам надо?
– Да все туда же. В настоящую империю. И… – Не докончив фразы, Авик сказал: – Сейчас я предупрежу свою знакомую по телефону, а потом сходим в пивбар, глотнем уфимского пива.