Романсеро
Шрифт:
И, руками рассуждая,
Что-то сам себе бормочет.
За спиной его котомка,
Он в шапчонке треугольной
И, хитро прищуря глазки,
Стал и слушает монашку,
"Не видали Аполлона?
Плыл он вниз, одетый в пурпур,
Пел, бряцал на лире звонкой,-
Он кумир, он идол мой!"
Ухмыляясь и кивая
Сокрушенно головою,
Старичок перебирает
Рыжеватую бородку..
"Как я мог его не видеть!
Сорок раз видал в немецкой
Синагоге в Амстердаме.
Был он кантором и звался
Ребе Файбиш, -- по-немецки
Файбиш значит Аполлон.
Но, ей-богу, он не идол!
Красный плащ? Конечно, знаю.
Красный плащ! Хороший бархат
По восьми флоринов локоть;
Счет пока не погашен.
И отца его отлично
Знал я: это Мозес Итчер^
Обрезатель крайней плоти.
У евреев португальских
Резал он и соверены,
Мать его -- она кузина
Зятю моему, --на Грахте
Квашеной капустой, луком
И тряпьем она торгует.
Нет им радостей от сына!
Мастер он играть на лире,
Но зато он трижды мастер
Надувать в тарок и яомбер.
И притом он вольнодумец!
Ел свинину; был уволен
С должности и ныне возит
Труппу крашеных актеров.
Представляет в балаганах
Пикелыеринга и даже
Оло(1>ерна, но известность
Заслужил царем Давидом.
Он псалмы царя Давида
П"л на древнем диалекте,
Как певал их сам Давид,
Как певали наши деды.
Он в притонах Амстердама
Девять шлюх набрал смазливых
И как девять муз их возит,
Нарядившись Аполлоном.
Есть у них одна толстуха,
Мастерица ржать и хрюкать,-
Носит лавры и за это
Прозвана зеленой хрюшкой".
МАЛЕНЬКИЙ НАРОДЕЦ
В ночном горшке, как жених расфранченный,
Он вниз по Рейну держал свой путь.
И в Роттердаме красотке смущенной
Сказал он: "Моей женою будь!
Войду с тобой, моей подружкой,
В свой замок, в брачный наш альков.
Там убраны стены свежей стружкой
И мелкой сечкой выложен кров.
На бонбоньерку жилище похоже,
Царицей ты заживешь у меня!
Скорлупка ореха -- наше ложе,
А паутина -- простыня.
Муравьиные яйца в масле коровьем
С червячковым гарниром мы будем есть;
А потом моя матушка -- дай бог ей здоровья
Мне пышек оставит штучек шесть.
Есть сальце, шкварок пара горсток,
Головка репы в огороде моем,
Есть и вина непочатый наперсток...
Мы будем счастливы вдвоем!"
Вот вышло сватанье на диво!
Невеста ахала: "Не быть бы греху!"
Смертельно было ей тоскливо...
И все же -- прыг в горшок к жениху.
Крещеные это люди, мыши ль
Мои герои?
– -сказать не берусь.
Я в Беверланде об этом слышал
Лет тридцать назад, коль не ошибусь.
ДВА РЫЦАРЯ
Сволочинский и Помойский -
Кто средь шляхты им чета?
–
Бились храбро за свободу
Против русского кнута.
Храбро бились и в Париже
Обрели и кров и снедь;
Столь же сладко для отчизны
Уцелеть, как умереть.
Как Патрокл с своим Ахиллом,
Как с Давидом Ионафан,
Оба вечно целовались,
Бормоча "кохаи, кохан".
Жили в дружбе; не желали
Никогда друг другу зла,
Хоть у них обоих в жилах
Кровь шляхетская текла.
Слившись душами всецело,
Спали на одной постели;
Часто взапуски чесались-:
Те же вши обоих ели.
В том же кабаке питались,
Но боялся каждый, чтобы
Счет другим оплачен не был,-
Так. и не платили оба.
И белье одна и та же
Генриетта им стирает;
В месяц раз придет с улыбкой
И белье их забирает.
Да, у каждого сорочек
Пара целая была,
Хоть у них обоих в жилах
Кровь шляхетская текла.
Вот сидят они сегодня
И глядят в камин горящий;
За окном -- потемки, вьюга,
Стук пролеток дребезжащий.
Кубком пунша пребольшим
(Не разбавленным водицей,
Не подслащенным) они
Уж успели подкрепиться.
И взгрустнулось им обоим,
Потускнел их бравый вид.
И растроганно сквозь слезы
Сволочинский говорит:
"Ничего бы здесь, в Париже,
Но тоскую я все больше
По шлафроку и по шубе,
Что, увы, остались в Польше".
И в ответ ему Помойский:
"Друг мой, шляхтич ты примерный;
К милой родине и к шубе
Ты горишь любовью верной.
Еще Польска не згинела;
Все рожают жены наши,
Тем же заняты и девы:
Можем ждать героев краше,
Чем великий Ян Собеский,
Чем Шельмовский и Уминский,
Шантажевич, Попрошайский
И преславный пан Ослинский".
ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕЦ
Скрипки, цитры, бубнов лязги!
Дщери Иаковлевы в пляске
Вкруг златого истукана,
Вкруг тельца ликуют. Срам!
Трам-трам-трам!..