Чтение онлайн

— Погодите, Владимир Георгиевич, есть одна неувязка.

Он снова раскрыл папку и озабоченно стал листать бумаги.

— Вот! Стожар просит сообщить после войны о своей судьбе… Ольге Петровне Стожар. Так это ее мать? Ясно! А кто такой Андрей Васильевич Савченко?

— Бывший ее соученик, ее любимый, жених.

— Вот этот жених, кажется, испортит нам все дело, — огорченно произнес генерал. — Ведь, судя по адресу, Савченко родом из Полянска. Вдруг они там встретятся, и тогда вся конспирация может полететь к черту. Нет, мы должны быть застрахованы от всяких случайностей.

Лицо Горяева стало грустным. Он подошел к генералу и молча показал ему на один из документов, подшитых в папке. Это был рапорт, подписанный командиром взвода и двумя бойцами. В нем сообщалось, что сержант Савченко Андрей Васильевич погиб в бою с гитлеровцами под Киевом. «Немцы подползли к нашим окопам и начали забрасывать нас гранатами. На наших глазах раненный сержант Савченко выбрасывал из окопа третью немецкую гранату, но она разорвалась в его руке. Савченко упал замертво. Ночью мы отошли на вторую линию укреплений».

Тяжело вздохнув, генерал поднялся со стула.

— Решено. Посылаем Стожар в Полянск. Она имеет награды?

— Медаль «За отвагу».

— Представьте ее к ордену Красного Знамени. Ей известно о гибели Савченко?

— Нет.

Генерал подумал и сказал:

— Что ж, пожалуй, так лучше. Радость надежды… Не нужно лишать ее хотя бы этого.

Генерал задумался, скорбно глядя в одну точку. Горяев не прерывал молчания. Он знал, что Павел Нестерович тяжело переживает смерть единственного сына, погибшего две недели назад на Ленинградском фронте. Радость надежды… У отца уже не было надежды.

— Ну, как будто у нас с вами все, Владимир Георгиевич? — очнулся генерал.

— Нет, я думаю, что нужно заменить старую кличку Оксаны Стожар. Эту кличку не раз передавали открытым текстом, и гитлеровцы уже засекли ее в эфире. Пусть считают, что Ласточка погибла. Что вы предлагаете?

— Вам подсказывать не надо, вы сами специалист по этой части. Мне нравятся те клички, какие вы даете нашим разведчикам. В них чувствуется любовь и нежность.

— Хорошо, — ответил Горяев.

Нахмурив лоб, он задумался на несколько мгновений И, решительно перечеркнув синим карандашом на обложке папки слово «Ласточка», написал сверху: «Ромашка».

4. ПРОВЕРКА

Поезд, составленный из нескольких разнотипных стареньких вагонов, приближался к Полянску. Гитлеровские власти хвастались, что они открыли нормальное пассажирское движение, но желающих пользоваться услугами железной дороги было не так уж много.

В скрипучих вагонах жались по углам испуганные бабы, везшие корзинки, тщательно укрытые сверху тряпьем, мешки, узлы. На нижних полках «резались» в дурачка полицаи, повесившие на крючки свое оружие. Были здесь какие–то странные личности, мужчины и женщины, одевшиеся в дорогу тепло и добротно, бросавшие неуверенные, трусливо–жадные и заискивающие взгляды по сторонам. Это ехала новоиспеченная буржуазия: коммерсанты, лавочники, владельцы мелких мастерских. С надменными, замороженными лицами, восседали на лучших местах немцы в штатском — представители различных немецких фирм, начавших «осваивать» территорию на востоке, и цивильной администрации.

Среди этой разношерстной публики не особенно бросалась в глаза сидевшая у окна девушка в потертом сером пальто и голубоватом шерстяном платке. Весь ее багаж составлял крашеный фанерный баульчик, да и тот до половины был набит помятыми газетами и журналами. Девушка вынимала их по очереди из баульчика и жадно перечитывала от корки до корки.

У нее было худое, бледное, болезненное лицо, светло–карие глаза смотрели утомленно и печально, и вся она, тощая, худосочная, казалась слабенькой, хрупкой, точно недавно, после долгой борьбы с тяжелым недугом, вышла из больницы.

Вряд ли кто–либо из знавших раньше Оксану Стожар сразу бы признал ее в этой вызывающей невольное сострадание и жалость девушке. Но сейчас Оксану мало занимали мысли о своей внешности, и уже меньше всего она хотела бы быть узнанной. На прощанье тетя Паша раздобыла ей где–то на станции целый ворох старых немецких газет и журналов, и теперь Оксана старательно знакомилась с тем, как освещает события гитлеровская печать.

Тон статей и корреспонденции с фронта был бодрым и многозначительным. Зима, принесшая столько огорчений гитлеровцам, закончилась. В одной на газет не без иронии сообщалось: «Генерал Мороз, так активно помогавший русским в зимние месяцы, подал в отставку… Вместе со снегом тает под лучами весеннего солнца советская стратегия холода. Через несколько недель просторы русских нолей снова будут открыты для наших танков».

Поезд загрохотал по мосту. Оксана увидела в окне домики пригорода и возвышавшийся над ними, словно серое каменное привидение, железобетонный остов сожженного элеватора. Девушка сложила газету и сунула ее в баульчик. Когда поезд остановился возле разрушенного вокзала, она одной из последних сошла на перрон.

Был теплый весенний день, солнце приятно грело плечи, но в тени, у обвалившихся стен, еще лежал темный, ноздреватый снег.

У широкой калитки, выходившей на привокзальную площадь, три полицейских и один гитлеровский солдат проверяли документы приехавших.

— Бабы — в сторону! — кричал, размахивая руками, один из полицейских, наводивших порядок. — Дайте проход! Проход, проход!

Женщины с корзинками, мешками, узлами покорно отходили к дощатому забору и, тесно столпившись там, ожидали, пока пройдет «чистая» публика.

Оксана приближалась к калитке неторопливым, ровным шагом. Один из полицейских окинул ее с ног до головы наметанным взглядом и загородил проход рукой.

— Документы!

Девушка вынула из внутреннего кармана пальто маленькую книжечку и, точно не замечая полицейского, подала свой документ солдату.

— Проходи! — сказал солдат, едва скользнув взглядом по раскрытому удостоверению.

На привокзальной площади было шумно. Здесь стояло несколько извозчичьих фаэтонов и пролеток, запряженных понурыми клячами. Призывные возгласы извозчиков тонули в шуме и гаме чистильщиков сапог, выстроившихся со своими ящиками в длинный ряд у каменной с железными решетками изгороди сквера.

— Поедем? Куда угодно, господа?

— Чистим! Заграничный крем для обуви!

— Исключительный гуталин–алегант!