Чтение онлайн

— Наталья Сергеевна, — сказала она, — Виктор Павлович стабилен. Ночь прошла спокойно.

— Хорошо, — сказала я. — Я сейчас зайду.

— Наталья Сергеевна, — Настя замялась. — Вы сегодня… вы выглядите иначе.

— Иначе? — я подняла бровь.

— Счастливой, — сказала она. — Вы выглядите счастливой.

Я посмотрела на себя в зеркало, которое висело в коридоре. На меня смотрела женщина с распущенными волосами, в белом халате, с легким румянцем на щеках. В ее глазах был свет, которого я не видела много лет.

— Наверное, так и есть, — сказала я тихо.

Я пошла в отделение, оставив Настю с открытым ртом. В кармане халата лежала записка, которую Михаил сунул мне, когда я выходила из машины. Я развернула ее, когда зашла в ординаторскую. Там было написано: «Ты справишься. Я верю в тебя. Вечером привезу ужин. Не работай слишком долго. М».

Я улыбнулась, спрятала записку в ящик стола — туда, где лежали рисунки, другие записки, все то, что составляло мою новую жизнь. Потом надела халат, взяла карту Виктора Павловича и пошла к нему.

В палате было тихо. Виктор Павлович спал, мониторы показывали стабильные показатели. Я постояла у его кровати, послушала дыхание, проверила капельницу. Все было хорошо. Он будет жить.

Я вышла в коридор. Впереди был новый день — обход, консилиумы, назначения. Работа, которой я отдавала себя без остатка. Но теперь у меня было еще кое-что. То, что я берегла, как самый хрупкий цветок. Моя новая жизнь. Моя любовь. Мой Михаил.

Я посмотрела в окно. На улице, у больничного крыльца, все еще стояла темно-синяя машина. Он ждал. Как всегда. Я улыбнулась и пошла работать.

Впереди был долгий день. Но я знала, что вечером он приедет с ужином, и мы поедем домой, и он будет держать меня за руку, и я буду чувствовать, как бьется его сердце. Ровно, сильно, уверенно. И мое будет биться в такт. Потому что мы дышали одним воздухом. Потому что мы были вместе. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

Вечер опускался на город медленно, как вода, налитая в прозрачный стакан — сначала легкая дымка на горизонте, потом сумерки, заполняющие улицы, и наконец полная темнота, в которой зажигаются фонари, окна, витрины, фары машин. Я любила этот час. Между днем и ночью, когда город замирает на мгновение, чтобы выдохнуть перед тем, как погрузиться в свет неона и бесконечное движение. Обычно в это время я была в больнице — заполняла карты, проверяла назначения, готовилась к ночной смене. Но сегодня мы вышли гулять.

Михаил ждал меня у больничного крыльца ровно в семь, как обещал. Я вышла, и он посмотрел на меня так, будто я была не в привычных брюках и свитере, а в вечернем платье с бриллиантами. В его взгляде было что-то, что заставляло меня каждый раз краснеть, как девчонку. Я думала, что за месяц привыкну, но не привыкала.

— Ты сегодня рано, — сказал он, открывая дверь машины.

— Виктор Павловича перевели из реанимации в обычную палату, — ответила я. — Теперь он будет восстанавливаться. Мое присутствие там не так критично.

— Значит, ты теперь будешь чаще уходить вовремя? — в его голосе прозвучала надежда.

— Не обольщайся, — улыбнулась я. — Кардиология не терпит выходных. Но сегодня… сегодня я вся твоя.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что я на мгновение зажмурилась. Мы поехали не домой, а в центр, к набережной. Март в этом году выдался капризным, но сегодня, впервые за долгое время, было сухо и почти тепло. Снег почти растаял, только в тени домов лежали грязные останки сугробов, напоминая о зиме, которая не хотела уступать.

— Я хочу показать тебе одно место, — сказал Михаил, когда мы припарковались. — Там, где город виден как на ладони.

Мы пошли пешком. Он взял меня за руку — легко, естественно, как будто всегда так делал. Его пальцы переплелись с моими, и я чувствовала тепло, которое шло от его ладони, разливалось по руке, поднималось к плечу, к сердцу. Это было странное ощущение — быть ведомой. Я привыкла вести. Вести пациентов к выздоровлению, вести отделение, вести свою жизнь так, чтобы никто не заметил, как мне страшно. А здесь, рядом с ним, я могла просто идти. И это было… легко.

Мы поднялись по широкой лестнице к смотровой площадке на набережной. Отсюда открывался вид на весь город — огни мостов, подсветка зданий, тонкая нить набережной, уходящая вдаль. Река была еще покрыта льдом, но кое-где уже появились проталины, и в них отражались огни, создавая иллюзию, что город светится изнутри.

— Красиво, — сказала я, остановившись у парапета.

— Я часто приезжал сюда до больницы, — сказал он, вставая рядом. — Стоял здесь, смотрел на огни и думал, зачем все это. Зачем я строю дома, в которых будут жить другие, а сам прихожу в пустую квартиру и не могу найти себе места.

— А теперь? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— А теперь я смотрю на эти огни и думаю, что где-то там, в одном из этих окон, зажжется свет, когда я вернусь домой. И это будет не моя квартира, а… — он запнулся. — Прости, я, кажется, забегаю вперед.

— Не забегаешь, — сказала я тихо. — Я тоже об этом думаю.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило мое сердце биться чаще. Но он не стал развивать эту тему. Вместо этого он оперся локтями о парапет, посмотрел на реку и сказал:

— Натали, я хочу тебе кое-что сказать. Я… я боюсь.

— Чего? — я встала рядом, тоже глядя на воду.

— Быть обузой, — сказал он. — Я знаю, что после инфаркта я не такой, как раньше. Я не могу работать по шестнадцать часов, не могу таскать тяжести, не могу жить на адреналине. Мне нужно соблюдать режим, принимать лекарства, следить за давлением. Я… я боюсь, что ты устанешь от этого. Что ты будешь смотреть на меня и видеть не мужчину, а пациента. Которого нужно лечить, контролировать, спасать.