Чтение онлайн

Мы ехали молча, но молчание не было тяжелым. Я смотрела на поля, которые тянулись по обе стороны трассы — голые, серые, еще не проснувшиеся после зимы. Кое-где лежал снег, кое-где темнела земля, готовая принять весну. В воздухе пахло сыростью и чем-то еще — тем неуловимым запахом, который бывает только в марте, когда зима уже сдалась, но весна еще не вошла в полную силу.

Через час мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Машину трясло на ухабах, ветки хлестали по стеклам, но Михаил вел уверенно, как будто знал эту дорогу наизусть. Мы ехали еще минут двадцать, пока впереди не показался лес — невысокий, редкий, с голыми деревьями, которые только начинали наливаться почками.

Он остановил машину на опушке, заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Я огляделась. Вокруг был лес, тихий, спокойный, и дорога, по которой мы приехали, терялась где-то позади. Вдалеке виднелось поле — большое, пустое, покрытое прошлогодней травой.

— Здесь? — спросила я. — Здесь красиво, но…

— Пойдем, — он вышел из машины, открыл мою дверь. — Я хочу тебе кое-что показать.

Мы пошли по тропинке через лес. Он шел впереди, я за ним, и ветки цеплялись за мою куртку, и под ногами хлюпала грязь. Было холодно, но я не чувствовала холода. Я смотрела на его спину, на его широкие плечи, на его руку, которую он протянул мне, чтобы помочь перешагнуть через упавшее дерево, и чувствовала, как внутри меня тает лед, который сковал сердце в эти три дня.

Лес кончился внезапно. Мы вышли на опушку, и я остановилась.

Передо мной было поле. Огромное, бесконечное, уходящее к горизонту, где небо сливалось с землей. Но это было не то поле, которое я видела по дороге — серое, мертвое, зимнее. Это поле было живым.

Оно было белым.

Я не сразу поняла, что это. Сначала мне показалось, что это снег — остатки зимы, которые не захотели уходить. Но потом я присмотрелась и увидела. Ромашки. Тысячи, миллионы ромашек. Белые, с желтыми серединками, они росли по всему полю, насколько хватало глаз. Невысокие, скромные, но их было так много, что казалось, будто земля покрыта облаком.

— Как? — спросила я, не веря своим глазам. — В марте? Как они могут цвести в марте?

— Это не дикие ромашки, — сказал Михаил, подходя ко мне. — Это сорт, который вывели специально для раннего цветения. Мой друг агроном, у него здесь питомник. Он посадил их для эксперимента. Я узнал случайно, когда искал… ну, когда думал, как нам помириться.

Я повернулась к нему. Он стоял рядом, смотрел на поле, и в его глазах отражалась белизна цветов.

— Ты привез меня сюда… чтобы помириться? — спросила я.

— Да, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего мое сердце забилось быстрее. — Я знаю, что был идиотом. Я знаю, что чуть не убил себя снова. Я знаю, что напугал тебя. И я хотел прийти с цветами, с ромашками, как в тот первый раз. Но потом подумал: зачем покупать цветы, если можно привезти туда, где они растут? Чтобы ты увидела. Чтобы ты поняла.

— Что поняла? — спросила я тихо.

— Что я хочу жить, — он взял мои руки в свои. — Долго. Ради тебя. И ради того, чтобы мы могли просто сидеть на траве и молчать. Я понял это, когда ты ушла. Когда я остался один в своей пустой квартире и понял, что если я потеряю тебя, мне не нужно будет никакое сердце. Потому что оно будет биться, но для чего?

— Михаил… — начала я, но он не дал мне договорить.

— Я идиот, — сказал он. — Я знаю. Я думал, что если не доделаю парк, если не закончу проект, если не буду работать как раньше, то стану никем. Что я буду инвалидом, который сидит дома и боится выйти на улицу. Но я понял: я уже стал никем, когда ты ушла. Я сидел в своей квартире, смотрел на рисунки, которые нарисовал для тебя, и не мог дышать. Не потому, что сердце болело. А потому, что тебя не было рядом.

Я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Он смотрел на меня, и в его глазах была та же боль, что и в день ссоры, но теперь в ней было что-то еще. Решимость. Обещание.

— Я не хочу быть никем, — сказал он. — Я хочу быть твоим. Твоим мужчиной. Твоим архитектором. Твоим Мишей. Я хочу, чтобы ты знала: я буду беречь себя. Не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу быть с тобой. Долго. Очень долго. Чтобы мы могли приехать сюда через год, через пять, через десять лет и сидеть на этой траве, смотреть на эти цветы и молчать. Потому что нам не нужно будет слов.

Я смотрела на него и не могла говорить. Слезы текли по щекам, и я не вытирала их. Потому что это были не слезы боли — это были слезы облегчения. Прощения. Любви.

— Я тоже была идиоткой, — сказала я наконец. — Я накричала на тебя. Я сказала, что ты не ценишь. Это неправда. Ты ценишь. Ты всегда ценил. А я… я испугалась. Я увидела, что ты снова становишься тем, кем был до инфаркта, и испугалась, что потеряю тебя. Что мое сердце не выдержит.

— Твое сердце выдержит, — он прижал мою руку к своей груди. — Мое выдержит. Мы выдержим. Потому что мы вместе.

— Обещаешь? — спросила я. — Что будешь беречь себя? Что не будешь пить кофе литрами? Что не будешь работать по шестнадцать часов?

— Обещаю, — он улыбнулся. — Но ты тоже обещай.

— Что?

— Что будешь есть. Что не будешь работать сутками. Что будешь помнить: я жду тебя дома. И мне нужна ты. Живая. Здоровая. Не загнанная.

Я посмотрела на него. Он был серьезен. Так же серьезен, как в тот день, когда сказал: «Мне не нужна удобная. Мне нужна живая».

— Обещаю, — сказала я. — Я постараюсь.

— Этого достаточно, — он обнял меня, прижал к себе. — Мы будем стараться. Вместе.

Я уткнулась лицом ему в грудь. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.

— Михаил, — сказала я, не поднимая головы.

— Да?

— А цветы? Ты обещал мне ромашки.

Он засмеялся. Отстранился, взял меня за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Я покажу тебе, где они растут.

Мы пошли по полю. Трава была сухой, прошлогодней, но между ней пробивались молодые побеги — зеленые, живые, готовые к лету. Ромашки росли повсюду — высокие и низкие, с большими и маленькими головками, но все одинаково белые, одинаково светлые.

Я остановилась, наклонилась, коснулась лепестков пальцами. Они были мягкими, чуть влажными от утренней росы. Я сорвала одну ромашку, поднесла к лицу. Она пахла полем, летом, детством. Тем, что я так долго забывала.