Чтение онлайн

Чайка, залетевшая на городские улицы с залива — возможно, заблудившись, — широко расправив крылья, кружила над ее головой. Саре отчаянно захотелось взлететь. Взлететь и улететь далеко и навсегда.

Сара изрядно намокла и продрогла, пока добралась до Департамента реабилитации, расположенного в суперсовременном небоскребе на углу Ван Несс и Хейса.

Она работала здесь в течение последних шести лет, с тех пор как получила диплом магистра. Жалованье было предельно высоким для учреждения такого уровня — правда, отец и сестра находили его ничтожно малым и недостойным ее, потомка великих Розенов, — но Сара никогда не разделяла их чрезмерных аппетитов. Как и тщеславия. Во всяком случае, если не считать бумажной рутины, Сара находила удовольствие в своей работе в качестве консультанта по реабилитации инвалидов. Работа наполняла ее жизнь смыслом. Она чувствовала, что нужна людям. И любила всех своих подопечных, которых на сегодняшний день у нее было сорок шесть человек — инвалидов или, как их именовали в официальных сводках, физически увечных. Клиентам Сары, в общем-то, было наплевать на то, как их называли. Они просто хотели вернуться к нормальной жизни, обучиться какому-то ремеслу, получить возможность зарабатывать, и чтобы их наконец оставили в покое. Сара вполне разделяла их устремления.

Стоило ей ступить в мрачный вестибюль здания, как у нее заурчало в животе. Она вспомнила, как Гектор назвал ее тощей. Обычно она не забывала о еде. Беспечно развернувшись, она вышла обратно на улицу и направилась в магазинчик за углом.

Готовые, упакованные сандвичи аккуратными рядами лежали на прилавке. Сара купила самый большой, с индейкой, кинула его в сумку, намереваясь съесть в офисе. Она как раз собирала сдачу, когда увидела Берни Гроссмана, своего коллегу и лучшего друга. Берни сидел в своем инвалидном кресле за одним из столиков в дальнем углу магазина за chili con carne [2] .

Он поднял на нее взгляд, когда она приблизилась к столику.

— Ты промокла, — сказал он.

Лицом сорокалетний Берни всегда напоминал Саре херувима.

— Дождь идет.

Он протянул к ней руку и промокнул салфеткой ее влажную щеку.

Она отмахнулась и села на стул рядом.

— Прибереги ее для себя. Тебе она сейчас больше нужна. Боже, ну и неряха же ты, Берни. — Его серебристая окладистая борода была щедро вымазана в соусе.

Он ухмыльнулся.

— Я знаю. Тони это бесит ужасно. Он просто помешан на чистоте.

Сара достала из сумки сандвич, но перед тем, как развернуть его, подозрительно покосилась на своего приятеля.

— Ты сказал — Тони?

Берни стряхнул крошки мяса с рубашки, туго обтягивавшей его брюшко.

— Разве я не рассказывал тебе про Тони?

Сара развернула сандвич, разглядела его повнимательнее. Проклятье. На этикетке значилась индейка с майонезом, на самом же деле ломти ржаного хлеба были залиты горчицей. Не до такой уж степени она была голодна, чтобы изменять своим вкусам и довольствоваться чем попало.

— Берни, ты же говорил мне, что Тони — скупердяй и ты будешь последним идиотом, если свяжешься с ним.

Берни опустил ложку. Его правая рука заметно дрожала, так что ложка отбарабанила легкую дробь, прежде чем легла на стол.

— Когда это я тебе такое говорил?

Сара задумчиво отщипнула кусок хрустящей корочки и отправила его в рот, стараясь не обращать внимания на горький привкус горчицы.

— Давай-ка вспомним. Сегодня у нас четверг. Вчера тебя не было на работе, ты плохо себя чувствовал. Остается вторник. Да, именно во вторник ты мне и сказал, что этот парень — говнюк.

— Не передергивай, Сара. Я точно помню, что назвал его скупердяем. Конечно, если для тебя что скупердяй, что говнюк — все едино, тогда и спорить не о чем.

Сара застонала.

— Тебе не стыдно так выражаться, Берни?

Он ухмыльнулся.

— На днях ты сама призналась в том, что тебе нравится, когда я выражаюсь.

— Да-да. Еще скажи, что я призналась в том, что до сих пор верю в бабушкины сказки.

— Боже мой, Скарлетт, что бы с нами стало, если бы мы разучились верить в сказки, — поддразнил он ее.

— Все шутишь.

— Да. Из меня бы получился неплохой эстрадный комик, если бы только я мог занять вертикальное положение. — И он дружески похлопал колеса своего инвалидного кресла.

Сара смущенно улыбнулась.

— О’кей, может, это и не очень смешно. Как бы то ни было, пока я вчера валялась дома, сражаясь с кишечным вирусом, как ты думаешь, кто явился мне на помощь?

— Флоренс Найтингейл собственной персоной?

— Тони, между прочим, имеет официальный статус брата милосердия.

— Да, который был лишен лицензии за кражу наркотических препаратов из больничной аптеки. Брось ты, Берни. Еще не хватало тебе путаться с наркодельцами.

У Сары были основания опасаться за судьбу Берни.

Берни Гроссман был одним из первых ее клиентов, когда она начала работать в Департаменте реабилитации. Выпускник колледжа, гомосексуалист, еврей, наркоман, ему так перепало во время крутой разборки возле гей-бара на Кастро-стрит, что он оказался в реанимации центральной больницы Сан-Франциско с множественными переломами позвоночника. После шестимесячного курса физической реабилитации и двухмесячного пребывания в нарколечебнице Берни появился в ее кабинете — ухоженный, приговоренный к инвалидной коляске, все такой же еврей, такой же гей, с надеждой на то, что, может, хотя бы и в тридцать пять лет из него все-таки получится тот mensch [3] , которого мечтали вырастить его родители — иммигранты из Пасадены.

Двумя годами позже, главным образом благодаря стараниям Сары, он получил диплом магистра по реабилитации инвалидов и, опять же не без помощи Сары, был назначен на временную должность консультанта и стал работать под ее началом. Через полгода он, так и не притронувшийся за все это время к наркотикам, был аттестован как работник социальной службы и официально зачислен в штат Департамента по реабилитации инвалидов. Сейчас шел уже четвертый год его безупречной работы на избранном поприще.

— Как мне прикажешь отойти от наркодел, Сара? — спросил Берни, зачерпнув еще одну ложку «чили». — Ведь практически все мои подопечные — бывшие наркоманы. Слава Богу, бывших больше, чем настоящих.

— Я не имею в виду твоих клиентов, — колко заметила Сара.

— Дорогая моя, Тони в течение семи месяцев не притрагивался к наркотикам. Помяни мое слово: не дай Бог ему проглотить что-либо помимо аспирина. Тут же получит под зад коленом. — Он ухмыльнулся. — Фигурально выражаясь, конечно. Я что хочу тебе сказать, моя милая Сара: трахаться я еще могу, слава Богу, но наркотики уже не выдержу. Как говорит мой добрый папенька, нам, schmendriks [4] , приходится дорого платить за собственные ошибки.