Чтение онлайн

С возрастом она не стала покладистей. Когда ей было четырнадцать, один из учителей поймал ее на проступке, подробности которого до сих пор покрыты мраком, – тогда она привела в действие огнетушитель в мужском учительском туалете. Ее не выгнали из школы только благодаря дипломатическим усилиям с моей стороны, выразившимся в изрядном пожертвовании на новый спортзал. Она каким-то образом изловчилась сдать экзамены и перейти в следующий класс. Что было дальше? А то, что целыми днями она бездельничала, слушала так называемую «музыку» у себя в комнате, а по ночам усвистывала из дому и успела переспать с половиной южного Лондона.

В отличие от Элен, я чувствовал, что мой долг – приструнить нашу дочь, но мое намерение грозило привести к некоторым трениям в семье. Жена во время одного из наших с ней многочисленных споров относительно политики latssez– faire [5] в отношениях с дочерью сравнила себя с пацифисткой, живущей в одном доме с милитаристом и ядерной бомбой.

Братец «бомбы», несмотря на все свои заскоки, водился с компанией, вызывавшей меньше опасений. Главным образом ради него я и двинулся в книжный бизнес: за первые два года после окончания университета торговля антиквариатом фактически перешла в его руки, и он доказал, что обладает удивительной деловой хваткой и, возможно унаследовав малость от материнской проницательности, был способен мгновенно определить подделку. Он жил в квартире над большим моим магазином, но часто приходил к нам к обеду. Мы прекрасно с ним ладили. По правде сказать, Кристофер, такой мягкий по натуре, отлично ладил со всеми, даже с Россом, с которым часами мог болтать об эстетике, постмодернизме, деконструктивизме и прочем вздоре.

Мы ужинали на кухне, столовая с ее длинным столом и бархатными портьерами была слишком роскошной, чтобы пользоваться ею каждый день. Естественно, главной темой общего разговора был Гилберт и его письма. Элен в очередной раз заявила, что во всем этом есть что-то мерзопакостное, чем позабавила меня и Росса. Однако сами письма остались лежать у меня в кармане. Все-таки я уважал ее чувства, а кроме того, знал, что стоит Кристоферу увидеть шифрованные страницы, и он будет для нас потерян на остаток вечера.

К концу ужина меня уже так и подмывало позвонить Вернону и узнать, как продвигается расшифровка. Тем не менее я сдержался. Ничего не случится, если подожду до завтра, решил я.

Когда мы приступили к сыру, влетела Фрэн.

Уже по ее шагам в коридоре я понял, что она вдрызг пьяна. Радостное возбуждение, которое я испытывал с момента моей находки, сменилось раздражением: это был незабываемый день в моей жизни, и я не хотел, чтобы теперь мне его испортили.

Дверь в кухню распахнулась, и мы, обернувшись, увидели на пороге восхитительную, как всегда, Фрэн, нетвердо державшуюся на ногах, как все юнцы, которым достаточно только пробку понюхать. Одета она была в своей манере – словно, как могла, старалась скрыть свое природное изящество. Но скрыть его было невозможно даже этим шиком барахла с распродажи, который я всегда находил невыносимо претенциозным. Свитер слишком велик, так что ее тонкие руки тонули в рукавах. Юбка коротка, но бесформенна. Тяжелые туземные серьги едва выглядывали из-под светлых волос. На ногах – горные ботинки, мужские и нарочито обшарпанные. Я чувствовал, что она так вырядилась специально, чтобы вывести меня из себя.

Минуту Фрэн молча стояла в дверях, покачиваясь, явно желая напомнить нам, какая она чертовски независимая и самостоятельная, затем сказала: «Привет!» – и хихикнула.

Мы поздоровались в ответ. Повисло неловкое молчание. Фрэн снова хихикнула.

– Проходи и садись, детка. Ты что-нибудь ела?

Словно не слыша матери, Фрэн повернула голову, и ее разбегавшиеся глаза наконец-то сосредоточились на мне.

– Привет, папуля! Ты как, папуля?

Знакомый прием. Она знала, что я ненавижу, когда она приходит домой выпивши, и намеренно вела себя вызывающе, чтобы поставить меня в неловкое положение перед присутствующими. Я решил действовать ее же оружием.

– Я-то отлично, Фрэн. А вот ты как? – Однако я тут же почувствовал в своем голосе ту напряженность, которую Фрэн всегда вызывала во мне, и это меня взбесило. – У тебя такой вид, будто ты обслужила сегодня кучу мужиков.

– Клод! – застонала Элен, словно я ударил дочь. Это разозлило меня еще больше.

– Надеюсь, ты не забыла трусики где-нибудь. Я…

– Клод! Прекрати!

– Трусики? – переспросила Фрэн, чуть ли не в истерике. – Не могу вспомнить. Лучше будет просто проверить.

И с этими словами задрала свою юбчонку.

Мы все знали, что она неуправляема и безумно гордится своими ногами, но на сей раз она перещеголяла самое себя. Мы застыли на месте. Рука Кристофера замерла, не донеся печенье до рта. Мне стало так стыдно, что я не в силах был произнести ни слова. Как бы далеко я ни заходил, похоже, моя дочь всегда опережала меня на шаг и всегда побеждала.

– Есть там что-нибудь? – сказала Фрэн, наклоняясь, чтобы заглянуть себе под юбку, и едва не падая. – Мне не видно!

Ко всеобщему облегчению, девчонка была в трусиках, таких крохотных, что я никогда не забуду. И таких узеньких, что по бокам торчали завитки волос. Мне стало просто нехорошо.

Когда нам показалось, что мы так и будем весь вечер сидеть в молчаливом замешательстве, Росс пришел на выручку, изрекши:

– О тягостная скука бытия!

Я расхохотался, Кристофер наконец откусил печенье. Элен сидела с озабоченным лицом и глядела на дочь. А Фрэн продолжала пошатываться, обмякшая и сконфуженная. Потом повернулась и пошла к себе наверх.

В нашей семье никогда не сомневались, за кем останется победа.

В те времена я в хорошую погоду обычно выходил наружу, чтобы выкурить последнюю сигарету и выпить последний глоток спиртного. Смотрел на машины, проезжавшие по улице, и на темные верхушки деревьев в Гринвичском парке, качающиеся во сне.

Теплые вечера наконец наступили. Когда Росс с Кристофером ушли, я вышел на крыльцо и впервые в этом году уселся на ступеньку. Элен поднялась наверх, видимо чтобы по-матерински приласкать Фрэн. Меня самого она начала серьезно беспокоить. Возможно, тут кроется что-то еще, а не обычный подростковый бунт.

Ночь была поистине фантастической: тихая, с небом в мириадах звезд. Багряная тучка покойно плыла в мою сторону, как старый корабль, который плавал слишком далеко и видел слишком много, но продолжал плыть по инерции.

Минут десять я сидел на крыльце, забыв о Фрэн, забыв на время о письмах Гилберта, счастливый. Наконец я бросил окурок на гравий, взял со ступеньки стакан и вошел в дом. Когда я закрывал дверь, деревья в отдалении зашептались – собрание призраков.

Наверху находились две большие комнаты, обращенные на улицу, одинакового размера и планировки, с одинаковыми эркерами. Левая служила спальней нам с Элен. Поднявшись наверх, я увидел, что из-под двери спальни не пробивается свет, а потому решил зайти на несколько минут в другую комнату – мой кабинет.