Роспись по телу
Шрифт:
– Твой отец был классным мужиком, не чета тебе… – Лолита вытирает ладонью рот и устремляет взгляд своих красивых неподвижных глаз в свое прошлое, которое однажды пересеклось с живым, веселым и щедрым Бахрахом. Видение ее расплывается, как и пятно от пролившегося вина на ее платье…
– Лолита, вы на самом деле были знакомы с его отцом? – спрашивает Земцова, мысленно отмечая, что с этой рыженькой девушкой ей все же лучше будет говорить, когда она будет более трезвой.
– Была. Вы знаете, какой сыр самый вкусный? – она поворачивает к Юле свое лицо с печальными прекрасными и одухотворенными самой жизнью глазами и улыбается: – Это мягкий такой сыр, бри называется. Он очень дорогой. Но я заплатила за квартиру за полгода, а еще купила шубку из козлика. Я понимаю, конечно, что это не норковое манто, но и я не Марлен Дитрих… Я всего лишь Лолита. Да и то ненастоящая. На самом деле меня зовут… Герман, ты не помнишь, как меня зовут?
– Тебя зовут «золотой рот», Ло, разве ты забыла?
– Ты, Герман, когда-нибудь поплатишься за свой язык… вонючая ты свинья…
Юля пожалела, что отпустила Гел и предпочла ее обществу этот пошлый кабак с его пошлыми обитателями.
– Ну и черт с тобой, – она махнула рукой и направилась к выходу.
На лестнице ей стало плохо, закружилась голова, и она вспомнила, что весь день почти ничего не ела.
На лестнице возникла высокая фигура мужчины. Солнечные блики слегка осветили его лицо, и Юле показалось, что она видит перед собой мертвеца – большое лиловое пятно, словно печать смерти, расплылось на пол-лица…
21. Наследство в желтом конверте
Гел уже в гостинице вспомнила, что не рассказала главного – о конверте. Она успела лишь объяснить, каким образом оказалась в Москве и что подписывала какие-то документы, а вот про то, что ее контракт, пусть даже и устный, с Михаилом Семеновичем прекращал свое действие после того, как она отдаст конверт парню с фотографии, не сказала. Да и вообще какой это был разговор, если голова Земцовой была занята смертью Бахраха, оказавшегося, на удивление Гел, отцом ее друга. Значит, у Михаила Семеновича был сын…
Гел успела выкурить всего одну сигарету, как раздался стук в дверь. Она уронила сигарету и вжалась в кресло.
– Гел, это я, Юля, открой!
Она бросилась к двери. Распахнула ее и впустила Земцову.
– Испугалась? – она устало улыбнулась. – Слушай, к черту всех мужиков. Я устала, страшно хочу есть, пить и спать. Ты не составишь мне компанию?
– И ты ради этого приехала за мной? Могла бы позвонить…
– Просто я проезжала мимо… Я знаю одно место, где вкусная еда, ледяные напитки и где в жару холодно. А это как раз то, чего мне сейчас так не хватает…
Через полчаса они уже ужинали в прохладе «Каменного грота» – небольшого и почти безлюдного ресторана на берегу Волги.
Потом Юля спросила:
– Гел, ты могла бы сейчас на этой салфетке нарисовать мне свой шрам?
– Да, запросто. У тебя есть ручка?
Пока Гел рисовала, Юля думала, стоит ли ей говорить о том, что и хирург тоже мертв. Как вдруг услышала:
– Ты хочешь мне, наверное, сказать, что Гамлета отравили? – Гел протянула ей салфетку с рисунком. – Вот, примерно такой рисунок. Сначала вроде пятерки, а потом буква «И».
– Так ты знала о Гамлете?
– Случайно увидела по телевизору, представляешь? Только от тебя пришла, а тут такое…
– Испугалась?
– Конечно! Сначала увидела мертвого Михаила Семеновича, затем узнала, что убили хирурга… Испугаешься тут…
– Есть и еще один труп, связанный, как я думаю, с этими убийствами. Тебе незнакомо имя – Катя Уткина?
– Слышала где-то… Но вот где, не могу вспомнить, так же, как и эту Рейс… Рейс – последний рейс… Постой! Я, кажется, вспомнила. Хотя могу и ошибаться… «Последний рейс», так напевала одна девица в очереди… На бирже.
У Кати Уткиной шрам тоже странный, состоящий из двух символов, подумала Юля. Она даже вспомнила рисунок: латинская буква «Z» и «А». Сейчас же перед ней на столике лежала салфетка с символами «5И» или «5U».
– Вы отмечались на бирже, и девица пела что-то про последний рейс… А что именно?
– Во-первых, ее вызвали, и мы узнали, что фамилия у нее такая «Рейс», а уже потом, в следующий раз, когда снова встретились там же, на бирже, – ведь мы приходили отмечаться в одни и те же дни, через две недели – эта самая Рейс сказала, что она пришла отметиться в последний раз, что это ее, так сказать, последний рейс, что она больше не придет. Но потом все равно приходила – деньги-то нужны, пусть даже жалкое пособие. Только я не знаю, получала она его или нет.
– А Уткина?
– Кажется, там была и Уткина. Уж больно запоминающиеся фамилии. Вот Уткину я в лицо не помню, а вот Женю Рейс вспомнила… Высокая красивая девица, хоть на подиум!
– Да, это она. И это именно она сейчас лежит в реанимации… А Уткину… убили. Зарезали ножом. И у нее тоже шрам, Гел. Примерно такой же, как у тебя.
– Шрам? Ты хочешь сказать, что этот Гамлет порезал не меня одну?
– Похоже, что так. Мы и к Жене-то приехали случайно – нашли ее адрес в записной книжке убитого Гамлета.
– А у нее тоже шрам?
– Нет, вот у нее нет.
– Это Михаил Семенович, точно. Вот гад! Воспользовался тем, что мы дошли до ручки, то есть до биржи, и взял нас, тепленьких… Свинья… Между прочим, он и жил-то напротив этой самой проклятой биржи.
– Вот как? Это интересно. А что ты можешь рассказать мне про фотографию? Ведь ты же хотела встретиться со мной, чтобы рассказать мне об этом, не правда ли?
– Правда. И я расскажу.
С этими словами она достала из сумки желтый конверт из плотной бумаги и протянула Земцовой.
– Весь смысл моего пребывания в стрип-баре «Черная лангуста» как раз и заключался в том, чтобы этот человек непременно нашел меня там и забрал этот самый конверт, понимаешь? А там, в этом баре, случилась заваруха, грохнули одного типа, и уже его люди убили и хозяина бара… – И Гел в подробностях рассказала Юле обо всем, что произошло в баре вплоть до того момента, когда она уехала из Москвы.
– Вот так я оказалась здесь. Я хотела встретиться с Бахрахом, чтобы объяснить ему, почему меня нет и уже не может быть в «Черной лангусте».