Росстани
Шрифт:
Сегодня, по пути в общежитие, после сдачи выпускного для интернов экзамена и получения долгожданных «корочек» анестезиолога-реаниматолога, Данька выполняет общественное поручение – отоваривает все оставшиеся талоны на водку.
Свои. Людкины – жены своей, педиатрицы, вчерашней однокурсницы. Левкины да Дашкины – первогодной семьи первогодного педиатра с медсестрой, распределенных в тот же N-ский район. И еще талончики нескольких отзеленевших и уже начавших профессионально созревать трех анестезиологов, двух хирургинь и даже одного патологоанатома.
Много талончиков у Данилы. Берет десяток поллитровок. Пять литров. Должно хватить на всех.
Три оставшихся талона Даня продает алкашам у магазина. На вырученное, не особо выбирая из того немногого, что есть в магазине, покупает продуктов.
Все, что можно было – и талоны, и деньги, – оприходовал.
«Последний раз вместе все гуляем. По городкам да селам разъедемся – когда еще увидимся?» – срезая путь, через придорожные кусты пробираясь к дому, Данила носом глубоко втягивает черемуховый дым, меняет в руках значительно разные по весу – один тяжелый с тарой, другой легкий с кульками – пакеты и мурлычет недавно переделанную Кукинскую «За туманом»:
«Понимаешь, это важно, очень важно,От интерновских избавиться оков —Превратиться из испуганных в отважныхВсемогущих поселковых докторов.И пусть твердят друзья-подруги,Что там серость и невзгоды,Что там смыслом жизни станет лишь еда —Все равно туда уедем на три года,На четыре, а быть может навсегда…»Общежитие для интернов – на пятом этаже психоневрологического диспансера.
Общага в диспансере – с отдельным, для проживающих в ней, боковым, исключающим для интернов и пациентов взаимное тревоженье, входом.
Прошлой осенью очередной этап распределенных в область докторов из Питерского медицинского заселялся сюда несколько смущенно – не помешает ли такое соседство их учебе?
Уже через неделю поступила первая жалоба. Не от интернов. От главного врача диспансера. На сумасшедшие гогот, топот, музыку и крики над головами замученных жизнью пациентов, пришедших и привезенных в старое, уже серое, но белое в прошедшей молодости здание в поисках потерянных веры, надежды и любви.
До черной лестницы на пятый, уже родной, этаж – коридор на первом, освещенный из открытых дверей подсобных помещений.
– Здрасьть, Марь Ванна! – Это – вахтерше, в двух парах очков перебирающей гречневую крупу. Это – мимо первой двери.
– Ната-а-аль Сергеевна! Ну, не на-а-адо! Сегодня – все будет нормалек! – Это – коменданту, вздрогнувшей и напрягшейся на звяк в оттянувшей до предела правую Данину руку ноше. Это – мимо второй двери.
– Люськ, Таньк, я – за вами! Пять сек! Успею – спинку потру! – Это уже симпатичной в халатиках девчачьей очереди в душевую. Это – мимо третей двери.
Четыре лестничных пролета вверх не прерывая дыхания, и – дверь в самую большую пятиместную несемейную комнату. Пинком.
– Доброго здоровьица, коллеги!
«Третия висна. На Епифана.
Денница нонце аки юшка багряна. Аки от пожара сполохи в оконцы с утрица влители.
Всё в избитцы моёй рази алым пыхнуло. В душоньки токмо теминь горемышну ни освятило.
Цитвёртый гот скори пойдёть аки я тутыньки.
Третьиводни на Николу до мамки ходил. С Паски у иё нибыл.
А мамки то болыпи нетути.
На обшшай их с отцом фотохрафии ярмоноцьной лента цёрна.
Во дому околитьё. Тиноты кругом. Воском пахнит.
Помирла мамка.
Рёву дал. Ох и поривел я. Аки убяжал таки нирявел. Бородень с усьнёй ужо кудритце. А справно заривел.
В мамкином рундуке што в синике усё кумельком. Да полупусто. Надоте думати энто бабки сосидцки усё вышишкали.
Нашол в ём стары бумашки всяки. Да титратки школьны. Свои да Дуськи бобы. Да обшшу нашу книшку асбуку.
Да титратку мамкину в кою она писни нишших с паперти писывала.
И ишшо какуто стару книшку. Толсту да цёрну. Да нипонятки красным исписану.
Много цистова миста в их.
Карындаш взял малинькой. Ишшо один новый карындаш во комоде нашол. Бирець буду. Балакать тапериця совсим нискем. Попишу хоти.
А давно ни писал. Но вроди низабыл аки делаётце энто. Хоти всиво дыва класа в нацяльном уцилишше Русинском ужо многонько готков аки кончил.
По дому порыскал. Цё надоть тяжолоё и нитяжолоё тожи взял.
Шубинки тама. Да лошку оловяну. Да пару латок. Да чипелу с цюгунком из пецьки. Да стрикозки мамкины с нитками под глядильцем. Да и само глядильце. Сольцу остамшусё. Да с круп разных цяво-то. Ишшо струмент койкакой. Да гуню стару.
Много цяво взял. Пригодитце.
Ели долыбал аки тилок опоёный со всим энтим до дому свово лисново.
Да вкучу от устали пал.
А Николу то я с киота снял. И тожи взял.
Пусь бабки сосидцки помучатце куды он дился.
Обо мни то нидогодатце.
Они ш думають сгинул я взатоши».
Глава вторая
– Доброго здоровьица, коллеги!
…Минут тридцать назад, выгрузившись на перрон с женой и дочкой, с несколькими чемоданами и двумя велосипедами, Данила в первый раз воспользовался своим служебным положением. Позвонил на «скорую». Представился. Сказал где, с кем и с чем он. И закурил.
В третий раз стряхивая пепел, Шведов услышал сирену.
Грязно-зеленый уазик вырулил прямо на перрон. Резко затормозил в полуметре от помахавшего ему рукой Данилы. И открыл левую дверцу.