Чтение онлайн

– Мы туда все не поместимся, – тихо сказал Тарасенко.

– Не выпендривайся. Туда не каждого офицера сажают. Взвод строится! Равнясь! Смирно! Товарищ старший лейтенант, личный состав третьего взвода отдыхает в ожидании выдвижения в баню.

– Куда?!

– В баню, товарищ старший лейтенант. Баня сегодня. Баня. Слышали о таком? Солдаты раз в неделю имеют счастье мыться. Баня для солдата

– святое. Вот сегодня с этим счастьем, мы, похоже, пролетели.

– Ну, а раз пролетели, то и отправляйтесь спать в полевую казарму.

– Куда?

Перспектива ночевать в полевой казарме мне совершенно не нравилась. Продуваемое здание с выщербленными кирпичами времен войны пугало меньше, чем вши и блохи, прыгающие по кроватям, на которых практически отсутствовали подушки.

– У вас, сержант, со слухом плохо? Прочистить? Вы же все равно грязные? А в роте смена чистого белья. Первый взвод меняется со вторым, четвертый с пятым. А вам не с кем меняться. Все. Выполнять приказ. Приеду – проверю.

– Есть! – я махнул рукой к пилотке, понимая бессмысленность спора.

– Где взводный?

– В партию поехал вступать…

Командир взвода лейтенант Алиев редко бывал в расположении роты.

Мужик он был неплохой, но его желание стать членом коммунистической партии выражалась в постоянном отсутствии на месте. Из его рассказов о прошлых двух годах службы выходило, что армия, имея такого бравого офицера, могла больше никого не призывать. Все, что помешало Алиеву стать командиром роты на втором году службы в армии – это самовлюбленный комбат, поставивший вместо исполняющего обязанности командира роты молодого лейтенанта, вернувшегося из Афганистана капитана. Алиев возмутился, нахамил комбату, и только высокое звание и заслуги его отца позволили молодому азербайджанцу попасть в учебную часть на должность командира взвода.

– Санек, если что, я пошел готовиться к вступлению в партию.

Лады? – была его фраза перед тем, как он сбегал на очередное свидание с прекрасной половиной человечества, усиленно готовящей его к вступлению в партию Ленина исключительно в лежачем положении. Надо признаться, что прикрывал я его честно, как родного отца-командира, и Алиев неоднократно возвращал мне долг, опуская в город на телефонный пункт для звонков домой. В этот раз он исчез еще утром, оставив мне куртку своего танкового комбинезона с лейтенантскими погонами, которую я, забрав на директрису, напялил на себя во время дождя.

– Куртку сними, сержант, – подумав, сказал замполит.

– Холодно, товарищ старший лейтенант.

– Мне какая разница? Сними и веди взвод в казарму.

– Есть! – я козырнул еще раз, даже не собираясь снимать теплый, танковый комбез. – Взвод, налево! Шагоооооом арш!

Сапоги зашаркали по дорожке. Замполит забрался в свою машину и покатил по дорожке в направлении казармы.

– Воины, это взвод идет или детский сад? Стой! Кругом! Бегом марш!!

Нехотя, чуть-чуть перебирая ногами, солдаты отбежали несколько метров в обратном направлении.

– Стоять! Кругом! Становись! Равняйсь! Смирно! Шагом арш! Песню запевай!!

Тот звук, который издался из небольшого количества открытых ртов, нельзя было назвать песней.

– Этот стон у них песней зовется? Взвод! Стой! Кругом! Бегом марш! Кругом! Равнясь! Смирно! Шагом арш! Песню запе-вай!

Через пять-шесть попыток запевалы начинали первую песню, которая приходила в их стриженые головы, а взвод подхватывал. Так, распевая подходящие и не подходящие для марширования тексты, взвод дошел до казармы.

– Дошли? – встретил нас замполит, выйдя из своих теплых Жигулей.

– Дошли.

– Взводу отбой. К ночи, когда сменится с наряда, приедет Меньшов тебе в помощь. Завтра у вас стрельбы на директрисе, а не в боксе.

Завтра утром вам завтрак подвезут.

– А нам не надо, – влез Судаков. – У нас есть. Хотите морковочку, товарищ старший лейтенант?

Замполит мгновенно оценил обстановку.

– Откуда морковка? С колхозного поля?! Они ее ели, Ханин.

– Ну…

– Она же не мытая, не чищенная, они отравиться все могут. Ты это понимаешь?

– Хуже уже не будет.

– Чего? Ты солдат советской армии убить хочешь?

– Взвод все равно баню пропустил, а от грязи, которая на них можно и заражение крови получить через гимнастерки, так что грязь снаружи, грязь внутри – почти гармоничный баланс.

– Если хоть один дристать пойдет, ты у меня на "губу" сядешь. Понял?

– Ага, понял, товарищ старший лейтенант. Без проблем. Перед

"губой" обязаны помыться дать. Меня на губе не тронут, Салюткин проверял, а Вы зато взводом покомандуете.

– Достал ты со своей баней. Вот заладил… Отбой! Всем отбой!! Я уехал.

В казарме мы оказались не одни. Вместе с нами ночевали два взвода роты будущих водил бронетранспортеров, за которыми оставили присматривать старшину роты старшего прапорщика Важина. Он безостановочно стучал по черной пластиковой клавише находящегося в казарме и вечно не работающего телефона, и кричал "Карбазол, полк.

Карбазол, полк". Полк не отвечал.

– Дозвониться не могу, – сетовал старшина. – Тамарка съест.

Прапорщик медслужбы Тамара была его женой. Семейных отношений я не знал и не мог ничего сказать прапорщику, зная Тамарку только как женщину добрейшую и регулярно меня спасающую от армейских залетов с начальством методом приписывания мне температуры, в результате чего меня клали на два-три дня в санчасть.

– Духи, подъем! – я стоял, уперев руки в бока, посредине казармы злой от грязи, которую я чувствовал своим нутром, и чувства голода, от которого я и проснулся за полчаса до подъема. – Первому, второму батальонам не понятна команда? Вскочили духи! Я наблюдаю весь личный состав в мойке через тридцать секунд. Время пошло!! Осталось двадцать!!!