Чтение онлайн

– А как же ты стрелял? – поднял брови майор.

– Вручную… Рукой прижал и на гашетку…

– Вручную? И так прицельно? Ну, ты даешь, Ханин. Баню ты точно заслужил. Ротный, сегодня третий взвод возвращается в часть. Взвод отправить в баню. Скажешь, что мой приказ.

– Есть, – махнул рукой к фуражке старлей.

Я отошел к солдатам, перед которыми стояли два командира взвода.

Салюткин и его верный друг лейтенант Воронов объясняли подчиненным двух взводов то, как они будут вступать с ними в "половые" взаимоотношения в случае малейшего непонимания. Воронов держал в руке самодельные нунчаки – две деревянные палочки, связанные между собой холщовой веревкой. Нунчаки должны были изображать боевое японское оружие, главным специалистом по которым в Советском Союзе считался Брюс Ли по демонстрируемым в видеосалонах фильмам. Еще в девятом классе такие самопальные нунчаки, которые я вырезал на станке после урока труда, меня спасли от приставания солдат стройбата, копавших траншею для кабелей на нашей улице. Нунчаки я носил на боку за поясом и, когда передо мной появился непонятной для меня национальности парень в армейской форме, сделал шаг назад и отказался отдавать имевшуюся в наличии мелочь. На мои возражения, встал еще один солдат, и тогда я достал нунчаки. Я не выпендривался, как это делали мальчишки, вытаскивая ножи или кастеты, я не пытался сделать сложные, отрабатываемые неделями упражнения. Я крутил только переднюю и заднюю "восьмерки", но этого было достаточно, чтобы пройти между стройбатовцами, даже не рискнувшими двинуться навстречу этому, запрещенному уже в то время к свободному ношению, холодному оружию.

Нунчаки, которые держал в руке Воронов, я уже видел в роте у рядового Ли, выпиливавшего их для лейтенанта.

– Ли, нунчаки же короткие, – сказал я ему, примерив длину палочки. – Работать будет неудобно.

– А лейтенант все равно ничего в этом не понимает. Сказал, раз ты кореец, значит должен знать, как сделать. Я сделал. Из чего было – из того и сделал.

– Из ножек стула?

– Ага, из них.

– Лейтенант-то безголовый, кому-нибудь треснет и…

– Мне приказали – я выполнил приказ, товарищ сержант.

– Это верно…

Воронин крутить нунчаки действительно не умел. Неуклюжая

"восьмерка" на вытянутой руке демонстрировала о знаниях, полученных скорее по голливудским фильмам, чем на тренировке.

– А кто меня не будет слушать, тот получит вот этим по своей дурной башке. Или по заднице, – и лейтенант хлопнул стоящего рядом солдата несильно по ягодицам.

– Ой, – отскочил, подыгрывая ему, солдат. – Больно же, товарищ лейтенант.

– А будет еще хуже, – пообещал Воронин, размахивая в стороны нунчаками.

– Товарищ лейтенант, – подошел я поближе, – разрешите посмотреть?

– Смотри, – продолжая крутить в руке "восьмерку", время от времени прерывая ее рывками в сторону, улыбался гордый взводный.
–

Видел такие?

– Такие еще нет, – протянул я руку.

Взводный прекратил крутить нунчаки и, чуть подумав, протянул их мне.

– Оцени.

Я подкинул нунчаки чуть вверх, перехватил вторую палочку, сделал несколько движений "передней восьмерки", перехватил другую сторону, нунчаки пошли "восьмеркой", закрывая меня сзади. Я пропустил палочку под рукой, поймав вновь первую палочку оружия над плечом, и отправил их вниз через другое плечо, а затем двойной петлей вокруг пояса. В свете фонаря нунчаки двигались быстро, и я знал, что они выглядят устрашающе, то появляясь, то исчезая на свету. Еще несколько движений, и я, перехватив вторую палочку, протянул нунчаки ошалевшему лейтенанту:

– Для меня короткие.

– Для тебя?

– Да. Должны быть сантиметров на пять длиннее. Но все равно, спасибо. Давно не крутил.

Лейтенант взял в руки нунчаки, осмотрел их, как будто бы видел впервые, и аккуратно, поглядывая на меня, убрал в сумку.

– Чего уставились, бойцы? – повернул он голову к солдатам.
–

Строиться. Рота выдвигается в расположение части.

В баню взвод пошел в этот же день. Старшина, имевший приказ командира, договорился, и нас пустили мыться с ротой третьего батальона. После ужина я вел солдат, держащих подмышками свертки с полотенцами, мылом и мочалками к низкому белокаменному зданию, из трубы которого шел низкий дымок. На плацу стояла шестая рота и слушала старшину. Мы начали обходить строй сзади и увидели незабываемую картинку. Тамарка, прапорщик медслужбы, обогнув нас, быстро подошла к старшине.

– Ты где шлялся? Ты где шлялся, я тебя спрашиваю?!

– Том, солдаты тут…

– Солдаты постоят. Ты где шлялся?

– На директрисе я…

– На ком? – Томка, которая была на две головы ниже мужа, подскочила и ткнула ему кулаком в нос.- Ну-ка, еще раз повтори на ком?! Как эту стерву зовут?

Старший прапорщик, старшина шестой роты, кавалер двух орденов

Красной Звезды стоял как нашкодивший мальчишка, у которого не было двух копеек позвонить маме домой.

– Ты будешь отвечать, кобель?! – и Тамара снова ткнула ему маленьким, но жестким кулачком в нос.

– Имран, солдат в баню, я догоню, – кинул я фразу солдату и подбежал к семье "кусков", как называли в армии, прапорщиков.

– Товарищ гвардии старший прапорщик, разрешите обратиться к товарищу фельдшеру? – поднял я руку к пилотке.

Тамара медленно повернулась ко мне.

– Том, – тихо сказал я ей, – у тебя за спиной сто пятьдесят "духов".

Глаза татарки стали злые и въедливые.

– Вали отсюда. Тебя не спрашивали, – и она снова повернулась к мужу.

– Так я роту отпущу? – тихо посмотрел я на старшину. Он глубоко вздохнул и ничего не ответил.

– Есть, товарищ прапорщик! – опять козырнул я и повернулся к солдатам шестой роты. – Рота! Равняйсь, смирно. Напра-во! В расположение роты бегоооооооооооом арш!!

Солдаты, похихикивая, побежали в казарму. Я пристроился в хвост колонне и догнал свой взвод.

Баня была не просто славной, а являлась верхом наслаждения.

Я стоял под душем и тер себе спину, в то время как солдаты в горячем пару мучались с шайками. Под душ их пускали только ополоснуться. Мыться стоя под душем была привилегия сержанта или старослужащего.

– Эй, воин, не толкайся, – пнул я солдата, пытающегося влезть в кабинку рядом со мной.

– В бане нет званий, товарищ сержант, – посмотрел на меня снизу вверх узбек.- В бане все равны.

– Все равны, но некоторые равнее. Мы до роты дойдем, ты навсегда научишься отличать сержанта в любом виде, – пригрозил я.

– Я пошутил, товарищ гвардии сержант, – ответил узбек и выдал фразу на неизвестном мне языке.

– Я не говорю по-узбекски.

– Вы же еврей, товарищ сержант? – просто задал вопрос солдат.

– Ну? – напрягся я, ожидая подвоха.

– Я на еврейском языке говорил. Почему Вы не поняли?

– Я не знаю идиш. Мои родители родились в Ленинграде, уже они почти ничего из языка не знали. А ты-то откуда владеешь?

– У меня девочка в Фергане есть, еврейка. Хорошая девочка. Я язык выучил.

– А там говорят на идиш?

– Не знаю, что такой идиш-шмидишь. Еврейский язык знаю.

– Ну, молодец, раз знаешь. Когда рота закончит мыться и выйдет наружу, соберешь все, что останется в раздевалке, и принесешь в роту. Понял?