Чтение онлайн

– Ага, – радостно ответил я. – Товарищ капитан, а можно получить увольнительную?

– Родители издалека приехали?

– Из Питера. Сегодня возвращаются.

Через пять минут в руках была моя первая увольнительная в город до вечера. И довольный, что все складывается как нельзя лучше, я побежал обратно на КПП.

Гордо предъявив увольнительную записку на проходной и выпятив грудь, я прошел мимо сержанта автомобильной роты с красной повязкой

"дежурный" и двух солдат. За мной, таща сумки, вышли родные, и мы направились в город. Я не замечал города, прижимая все время к себе

Катюшу, слушал ее и родителей. Ничего нового, отличного от их посещений меня в пионерлагерях не было. Папа и мама рассказывали о сестренке, отец хвастался своими победами на рабочих совещаниях, мама причитала или рассказывала о том, что они еще не сделали на даче и как им была бы нужна моя помощь. В разговорах на бытовую тему и поеданиях привезенного мы провели большую часть дня. Я был рад уже тому, что вырвался из душной казармы, из давящего расположения и не должен хотя бы несколько часов подчиняться кому-то, как солдат. На несколько часов я был почти свободным человеком. Я спокойно отдавал честь проходящим мимо офицерам или, наоборот, специально обнимал

Катюшу правой рукой, чтобы не надо было поднимать ладонь к фуражке в знаке приветствия. Особенно мне это нравилось, когда мимо проходил майор или подполковник и козырял мне, а я его мог приветствовать кивком головы. В этот момент меня переполняло чванство: "Ты обязан, а я могу. И ничего ты мне сейчас не сделаешь. А то… в Исаакиевский он меня сошлет. Да никуда ты меня не сошлешь, мал еще", – утверждался я в самомнении, которое некому было и высказать. Я старался оттолкнуть от себя события последних двух дней, но они, с неумолимым убыванием времени, разрешенного для увольнения, все упорней и упорней лезли в голову. Еще на КПП я рассказал произошедшую за последние три дня ситуацию родителям, но они не могли мне даже что-то посоветовать. Армия – это отдельное государство в государстве и, если там происходят какие-то внутренние передряги, то человек извне редко может на что-то повлиять. Отец предлагал пойти поговорить со старым или новым командиром полка, хорохорился, "как он ему скажет", но я был категорически против.

Поговорив, отец должен был бы уехать, а мне все равно пришлось бы оставаться одному в части.

Да и влиять было не на что, я еще и сам не знал, что мне предстоит в дальнейшем. С одной стороны все новое пугает изначально, с другой и капитан, и старшина показались мне людьми приличными, не въедливыми, спокойными. И в увольнение меня отпустили сразу без каких бы то ни было условий.

С такими разговорами и рассуждениями мы гуляли по городу и подошли к железнодорожной станции.

– Ну, сын, счастливо. Служи, как положено, – напутствовал отец.

– Что? Уже пора? Может быть еще немножко? – запричитала опять мама.

– Пошли, пошли, – подталкивал ее отец, показывая глазами на

Катерину, у которой поезд был часом позже.

Мы, как положено, расцеловались, и родители пошли на перрон.

Нам с Катериной идти было некуда. До остановки проезжающего из

Горького в Ленинград поезда оставалось совсем немного времени.

Мы поднялись на пригорок рядом с железнодорожной станцией и сели на траву около стены с давно облупившейся зеленой краской двухэтажного деревянного дома, под ветви большой березы. Кто не был в армии, тому, наверное, сложно будет понять, какие чувства должен испытывать восемнадцатилетний парень, обнимая стройное, нежное тело любимой женщины даже облаченный в ситец социалистического производства. Руки бегали по телу, стараясь коснуться запрещенных, с точки зрения советской морали, мест.

– Ну, не надо, не здесь.

– Я хочу, я очень тебя хочу, – шептал я Кате на ухо.

– И как ты себе это представляешь? – задавала она резонный вопрос, усмиряя в одно мгновение мой пыл.

– Не знаю. Хоть прямо тут, сейчас, – нес я полную ахинею, еще сильнее прижимая к себе девушку, осознавая, что такой возможности нет.

Так мы и провели этот час в ласках и нежностях, пока Катя не сказал:

– Все, вставай, пора идти, у меня поезд через пятнадцать минут.

Катерине надо было на поезд, мне в скором времени – в часть, и мы спустились, взявшись за руки, как дети к серо-желтому зданию станции.

Последние поцелуи, последние объятия, клятвы в вечной любви, пожелания, махания рукой в окно, и поезд, громко стуча колесами, отошел от станции, набирая скорость. В этот момент, обращая взгляд в хвост уходящему последнему вагону, я ощутил, что все закончилось.

"Родительский день" закончился, закончился праздник свободы. У меня еще было около пары часов свободного времени, но мне совершенно не хотелось возвращаться в часть ни через час, ни через два, где меня ждала неизвестность.

Я пошел в кино и сидел, смотрел на экран. Фильма я не видел, я начал осознавать, что возвращаться в часть у меня нет сил, и понимал, что другого выхода у меня нету. Я думал о потерянных двух годах жизни, о чем слышал еще на гражданке, о том, что я трачу свое время, свою жизнь непонятно на что. Что все, чем я занимаюсь никому не нужно и полная бессмыслица терять драгоценное время молодости на то, чтобы мыть туалеты, подметать плац и маршировать, высоко поднимая ногу. Я думал о том, что еще долго не увижу родных и Катю, и это чувство меня гложило изнутри. Я сожалел о том, что у нас с любимой женщиной ничего не было, и злился на советскую армию, которая не продумывала, где можно встретиться двум давно не видевшимся молодым людям. Ей, армии, как любой жесткой системе было просто плевать на нас, она не думала о людях, она думала о себе, о том, что ей нужны рабы в форме защитного цвета, и я только один из этих бесправных, угнетаемых системой рабов.

Кружка кваса не отвлекла меня от депрессивных мыслей, предаваясь которым я медленно, но целенаправленно шел в часть, неся в руке пакет с продуктами, оставленными мне сердобольными родителями.

Не прошел я и несколько десятков метров от ворот КПП, как ко мне подошли явно ждавшие убитого горем расставания с родителем "духа" трое солдат из "спецов" – подразделения, которое обеспечивало какие-то процессы обучения нашей части. О них ходили нелицеприятные слухи. В части говорили, что в "спец. роте" существует настоящая дедовщина, которой так пугают молодых солдат, что там реально бьют молодых по ночам и кто-то попал в больницу с отбитыми почками, за что двое старослужащих сели в дисбат, но это не останавливало остальных. Я не успел обо всем этом вспомнить, только отметив, что одежда солдат в масляных и мазутных пятнах, как один из них спросил:

– Что, родоки приезжали?

– Да, приезжали, – не понимая, к чему он клонит, ответил я.

– Хавчик привезли, – показал он на сумку, которая была у меня в руке.

– Есть немного.

– А делиться с товарищами не сказали? – хмыкнул он.

– У меня в батарее, тьфу, роте есть товарищи, с ним и поделюсь, – насупился я.

– Ты сначала с нами поделишься, – уверенно сказал солдат, – а потом с теми, кому несешь.

– Переживешь, – напрягся я.

– Чего?? Душара, – протянул солдат обозначение солдата – первогодки, и к нему подошли остальные двое. – Сейчас все отберем.