Роудмуви
Шрифт:
Её папа обнаружил привычку храпеть не в такт:
атомоход в полярном тумане, мать его так.
Засыпаешь в наушниках с одной и той же кассетой квин,
мама гундит, что масло ты мажешь не с той руки.
В одной комнате – вчетвером, потом – впятером.
После свадьбы денег не густо: жрали чаще капусту,
да папин запас тушёнки и макарон.
Легко умереть за любовь, когда тебе чуть за двадцать,
а вот как жить в круглосуточной депривации сна, места, денег и сил?
Дочь научилась сидеть, затем ползать, затем ходить.
И когда засыпала у тебя на руках,
ты телом вдруг знал, что оно давно было лишено куска,
он вернулся, когда она родилась.
Каждый вечер, когда она грызла твой палец,
моргала все медленней, становилась теплее и тяжелей,
тебе было впору плакать и петь:
ты что-то шептал прямо в пух на её макушке,
который пах как самая нежная в мире хрень.
Для тебя нет ничего главнее, наверное, и теперь.
Папа устроил тебя в политех, чтобы от армии, и чтобы как у людей,
а знакомый бандит предложил работу:
мотаться в финку, оттуда – возить барахло, туда – водку
8
Между тем возвращается ее бывший с душой и телом, коцанными Чечнёй.
Он оказался твоей дворовой роднёй,
вы бухали неделю, он учил, что война – это тоже такая жизнь:
если можешь – двигайся и дыши, а если не можешь – тем более и поживее.
Ты тогда ему не поверил,
думал, что жить это значит – стоять столетье, а лучше два,
в позе «ни шагу назад», будто за тобой москва,
врастая в землю, как пожилые дома и деревья,
а в твоей тени чтобы – счастливая мелюзга.
Позже, когда ты давно уже вынесешь на помойку гитару и кимоно,
он тебя встретит в подъезде, до вони больной,
спросит стольник, вскоре загнётся от алкоголя,
и вот вас двое в зале питерского крематория,
ты скажешь – «Давай, чувак. Ты был, похоже, прав:
Конец ознакомительного фрагмента.