Чтение онлайн

Вдруг я услышал:

– Не бойся, Эрик хороший. Вы непременно поладите. Уверен, ты ему понравишься, Рина.

Рина?! Неужели Адриан настолько хотел ребенка, что нашел женщину на стороне?!

Земля медленно уходила у меня из-под ног. Теперь я боялся не ЗСЦ, а своей необъятной ревности. Я не знал, как реагировать на подобное, и понятия не имел, как поступлю сейчас. Даже если эта женщина и просто суррогатная мать. Я аж побелел от злости, стоя посредине гостиной.

Потом тихо подкрался к арке, что вела в кухню и… обомлел ещё больше!

Перед глазами предстала следующая картина: на столе стояло детское автомобильное кресло, видимо использовавшееся в качестве переноски, напротив которого, спиной ко мне, сидел Адриан продолжая:

– Вот так. Хорошая девочка.

Я пересилил себя и, подойдя ближе, заглянул через плечо партнера. На руках Адриана сидел крошечный ребенок. В комнате больше никого не было, значит, обращение «Рина», адресовалось ему. Точнее ей.

Девочка пила что-то из бутылочки, глядя огромными фиолетовыми глазами то на мою пару, то на потолок.

Ревность угасла. А вот злость разгорелась с новой силой: неужели мое мнение ничего не значит в этом доме?

Наши с девочкой взгляды встретились, и я снова ощутил прилив злости. Нет, не по отношению к ребенку. Она тут была ни при чем. Злость адресовалась Адриану!

Я прокашлялся, дав понять, что все вижу. Адриан медленно повернулся и, улыбаясь, сказал:

– Рина, поздоровайся, это Эрик.

Я аж поперхнулся. Но все же нашел в себе силы сказать – настолько спокойно, насколько только мог:

– Значит, ты решил все за меня?

– Я ничего не решал за тебя. Это мой выбор.

Адриан вновь повернулся к девочке, не сказав больше ни единого слова.

В голове сразу же закрутились вопросы: «Куда смотрели органы ЗСЦ? Как он всё сделал так тихо, что я ничего не знал?»

Мне на глаза ни разу не попадалось ни единого подозрительного документа, а муж вел себя как обычно, ничем не выдавая своих действий за моей спиной.

Адриан просто поставил меня перед фактом: вот ребенок, она его дочь, теперь она будет жить с нами – и точка.

Правда, муж заявил, что от меня ничего не просит, и все заботы о девочке, как и финансовые расходы, лежат только на нем.

– Можешь не помогать, сам справлюсь, – наконец огрызнулся любимый на мою реакцию, встав из-за стола, и понес сонную кроху в ее комнату, даже не обернувшись на меня.

Мне показалось, что не последовало хлопка дверью тогда только из-за ребенка.

Ещё раз ругаться не было ни сил, ни желания. Я лишь грустно вздохнул, убрал кресло со стола на пол и побрел в спальню.

Оставалось предвкушать, как через пару недель буду вставать и вприпрыжку бежать на громкие крики, формально даже не являясь опекуном.

С того вечера в доме воцарилось гнетущее молчание.

Ну и ситуация: идти некуда, разменивать дом, за который ещё не произведены все выплаты, казалось задачей малоприятной и затратной.

От осознания возможного расставания мне стало настолько тошно, что захотелось выпить! Много выпить! Сдержало только то, что следующий день – рабочий.

Кажется, тогда я впервые ощутил, как у меня дергается глаз.

Позднее меня стали одолевать совсем иные мысли: помимо свалившейся ответственности меня грызла совесть, что Рина будет жить в такой странной семье.

Тогда мне казалось, что мы, помирившись, не сможем дать ей той любви, которой она заслуживала. Что Рина будет от этого страдать. Да и какую любовь могут дать те, кто видел ее максимум в книгах и фильмах?

Я помнил своих родителей. Как они развелись. Это, пожалуй, одно из самых сильных потрясений в моей жизни.

А для этой девочки все может оказаться куда хуже! Мы ведь даже не семья с точки зрения закона!

Ещё я переживал о том, что мы будем говорить посторонним: мы и так старались не афишировать наших настоящих отношений на тот момент. Люди не задавали лишних вопросов: им не было до нас никакого дела. Но ведь тогда мы не имели ребенка и не подпадали под юрисдикцию ЗСЦ или общественников. А если с Адрианом что-то случиться? Кто станет опекуном? Или же если объявятся ее родственники? Что тогда мы будем делать?

Моего партнера словно вообще не волновали все эти условности. Его решение казалось спонтанным и крайне необдуманным. Я негодовал от этого, но высказать мнения не имел возможности. Так и заснул. Впервые за четыре года – в одиночестве.

Наутро ничего не изменилось: муж хоть и поздоровался, но сразу же переключил все внимание на девочку, занимаясь приготовлением для нее еды и бормоча какие-то глупости. И в следующее утро все повторилось. И снова. И снова… Больше мы не общались. Разве что утром парой фраз перекидывались и вечером.

Игра в молчанку между нами затягивалась и длилась уже больше недели. Тогда я ощутил всю полноту фразы «одиночество вдвоем». Вроде ты не один, а толку?

Почему именно так?

Первую ночь Адриан спал не то в детской, не то на диване. Остальное время, как и ранее, мы делили одну постель, пусть я и продолжал злиться на его поступок.

Это же надо было додуматься: провернуть удочерение без моего на то согласия! Нет, я понимал, окажись моя пара девушкой, вполне могло произойти нечто подобное. Никто не отменял биологии и незапланированной беременности. Но тогда бы и мы были в другом статусе, и общество отнеслось бы к подобному иначе. Да и до рождения ребенка у нас оставалось бы время. В нынешней же ситуации такой роскоши не оказалось. Как, собственно, и поддержки общества и какого-никакого статуса.

С появлением Рины распорядок нашего дня, на удивление, почти не изменился: я работал как и раньше, а Адриан сидел дома с дочерью или бродил по магазинам в поисках нужных для нее вещей.