Розыгрыш
Шрифт:
– Дело не только в этом, - произнес Дроздов, глубокомысленно потирая лоб и как бы сам поражаясь собственной догадке, - ведь сейчас, когда в Америке трубят о сексуальной революции, Ковальчук бросает ей вызов своим романом!..
– Вот именно, - подхватил Адриан с не свойственным ему энтузиазмом.
– И это делает роман особенно актуальным и злободневным...
– Почему же вы не хотите меня печатать?
– порядком опешив от услышанного, сумрачно спросил Ковальчук.
– Тебя?.. Не хотим?..
– округлил глаза Пыжов.
– Езжай к себе в Семиреченск и начинай новый роман, а этот, будь спок, пойдет в ближайшем номере!..
– Хоп!..
Мы в последний раз наполнили наши бумажные стаканчики и выпили не морщась.
VII
Звезды, сиявшие в бархатно-черном небе, были такими огромными, что казалось странным, почему они не срываются вниз и не падают на землю, как перезревшие яблоки. Мы сидели в маленьком открытом кафе, прозванном нами "стартплощадкой", сюда мы частенько заглядывали в день зарплаты или выдачи гонорара.
Воздух вибрировал от звона цикад. На столике стояла бокастая, оплетенная сеткой бутылка "гамзы", легкого сухого вина, излюбленного болгарскими крестьянами, по вечерам, после работы, пропускавшими стаканчик-другой в садике перед своим домом, за грубо сколоченным, врытым в землю столом. В тот вечер мы представлялись себе такими вот жилистыми, до ломоты в костях потрудившимися в поле крестьянами - после того, как отбили атаку на журнал и проводили Ковальчука восвояси. Мы обещали ему опубликовать роман (сокращенный вариант, с чем он согласился), мало того - мы представили в издательство положительные отзывы о романе, при этом не испытывая особых судорог совести: в мутном потоке макулатуры, выпускаемой издательствами, будет одной каплей больше или меньше - что с того?.. Зато мы сможем по-прежнему время от времени печатать Мандельштама, Платонова, Домбровского...
– И пускай все наши самые безнадежные дела кончаются, как это!..
– провозгласил Пыжов одну из ритуальных фраз тех лет.
Ее, впрочем, довелось нам произносить крайне редко...
Ах, как хорошо, полновесно звякнули, сойдясь, наши стаканы своими толстыми гранеными стенками!..
– А забавно, - рассмеялся Ребров, - как он объяснил свое решение там!..
– мотнул головой куда-то вбок и вверх, в сторону тополей, окружавших нашу "стартплощадку" и упиравшихся вершинами в наполненное звездами небо.
– Забавно другое, - сказал Дроздов.
– "Новый мир" разогнали. "Байкал" закрыли, а мы существуем...
– Русская интеллигенция привыкла больше к поражениям, чем к победам, - заметил Никитин, любивший изъясняться афоризмами.
– В кои-то веки ей удавалось выигрывать...
Мы заговорили, как обычно, о судьбах русской интеллигенции, но Ребров перебил завязавшийся было разговор:
– А ловко, братцы, мы его разыграли!..
– расхохотался он, да так, что слезы выступили на его разноцветных глазах.
И за ним расхохотались мы все, вспоминая, как дружно увенчивали Ковальчука лавровыми венками. Только на лице Адриана едва мерцала тусклая, натужная улыбка.
– Еще неизвестно, кто кого разыграл, - проговорил он, дождавшись, когда смех наш стал выдыхаться.
– Кто кого?.. Странный вопрос...
– пожал костистыми плечами Никитин.
– Ты, Адриан, любишь загибать...
– досадливо поморщился Пыжов.
– Ничуть, - с тихим упорством возразил Адриан.
– Подумайте сами, откуда нам стало известно, что Федю вызвали в ЦК, направляют к нам главным?..
Все повернули головы в мою сторону, словно чего-то ожидая...
Что я мог сказать?.. Наверное, лицо мое выглядело донельзя растерянным и жалким.
– Получается, что не мы его, а он нас обвел вокруг пальца?..
– сокрушенно произнес Дроздов.
– Дать себя так одурачить...
– Так ведь нет никаких доказательств и того, о чем говорит Адриан, - сочувственно глянув на меня, сказал Ребров.
– Между прочим, Ковальчук - прекрасная кандидатура, - заметил Никитин.
– И попомните мое слово - он еще вернется...
– Алексей рассмеялся - горьким, сухим смешком.
– А ну его к дьяволу!
– тряхнул головой Пыжов.
– К черту, ко всем чертям!..
– он ударил кулаком по столу.
– Пока что мы здесь, а Федя - в Семиреченске! И нечего травить душу!..
Дроздов разлил по стаканам остатки "гамзы", мы выпили. Блаженная прохлада, сменив дневной изнуряющий зной, опустилась на город. В арыке играла вода, шелестела о камни, выстилавшие русло. С окрестных улиц доносились молодые, беспечные голоса, заливчатый смех, и звезды над нашей "стартплощадкой", казалось, горели все ярче. Что говорить, нам было хорошо в те минуты, но в черных прогалах, зиявших между стволами тополей, мне время от времени чудилась черная, как бы вылепленная из мрака и тьмы фигура Ковальчука. Вот-вот, казалось мне, он выйдет, чуть прихрамывая, поигрывая тростью, и скажет с улыбкой: "Вы меня ждали?.. А вот и я!.."