Чтение онлайн

– Иди сюда, – прошептал великий раввин. – Возьми меня за руку!

Кругом была полная темнота. Чтобы найти дорогу в этих садах, заполненных статуями и павильонами, надо было обладать сверхъестественным зрением.

Держась за крепкую холодную руку раввина, Альдо добрался до монументальной лестницы, соединяющей здания дворца. Впереди был большой двор, над которым возвышались башни собора; главный портал приходился как раз напротив свода, но Морозини едва успел оглядеться: пройдя низкую дверь, он оказался, как он понял, в средневековой части дворца. Альдо был здесь сегодня днем, воспоминания были еще совсем свежи, и он знал, что они направляются к огромному Владиславскому залу, занимавшему весь второй этаж. Совсем недавно он слышал, как гид говорил, что это – самый большой светский зал в Европе. Правда, помещение внутри очень напоминало кафедральный собор с его высоким сводом и прихотливыми нервюрами, сплетавшимися в сложный и вместе с тем гармоничный растительный узор. Настоящая жемчужина пламенеющей готики, хотя высокие окна указывали уже на наступление Возрождения.

– Богемские короли, а позже императоры принимали здесь своих вассалов, – проговорил великий раввин, не заботясь о том, чтобы приглушить прозвеневший бронзовым колоколом голос. – Трон стоял там, – прибавил он, указав на дальнюю стену.

– Зачем мы здесь? – спросил Морозини, непроизвольно стараясь говорить тише.

– Мы пришли получить ответ на вопрос, который ты задал мне сегодня утром: что сделал император Рудольф с рубином, доставшимся ему от бабушки?

– В этом зале?

– По-моему, это самое подходящее место. А теперь замолчи и, что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, оставайся нем и недвижим, словно каменный! Встань у этого окна, смотри и помни только об одном: один-единственный звук, одно движение, и ты погиб...

Гроза за окном разбушевалась вовсю, и зал время от времени озарялся вспышками, но глаза Морозини уже начинали привыкать к темноте.

Вжавшись в глубокий проем окна, Альдо смотрел, как его спутник вышел на середину зала и остановился метрах в десяти от голой стены, перед которой некогда стоял императорский трон.

Из складок длинного одеяния Лива извлек несколько предметов: сначала кинжал с широким клинком – этим кинжалом он очертил в воздухе воображаемый круг, в центре которого оказался сам; потом четыре свечи, они зажглись сами собой, и он прикрепил их к плитам пола к северу, югу, востоку и западу от себя. Казалось, гигантские лианы свода оживают, ветви сплетаются над головой этого священнослужителя древности.

Лива не шевелился. Склонив голову на грудь, он надолго погрузился в глубокие размышления. Наконец, выпрямившись во весь рост, раввин откинул голову назад, воздел над головой обе руки и громко заговорил. Безмолвному наблюдателю показалось, что раввин произносит древнееврейскую молитву. Потом он уронил руки, выпрямил шею и тотчас, в повелительном жесте разъединив пальцы, протянул к стене правую руку и отрывисто произнес какую-то фразу – не то призыв, не то приказ. И тогда произошло невероятное. На фоне голой стены обрисовалась фигура. Вначале ее очертания были зыбкими и неопределенными, словно сами камни испускали неясный свет. Затем бесплотное очертание стало заполняться светом, и вскоре можно было разглядеть красную мантию на плечах, а еще немного погодя над ней показалось скорбное, с резкими чертами лицо мужчины, наполовину скрытое бородой и длинными светло-рыжими усами, обрамлявшими полные губы. В благородных чертах этого лица читалось страдание, тусклый взгляд, казалось, туманили слезы. Надо лбом видения смутно колыхалась корона...

Между великим раввином и призраком завязался странный, почти литургический диалог на каком-то славянском языке; завороженный и вместе с тем испуганный, Морозини не понял ни единого слова. Ответы следовали один за другим, иногда длинные, но чаще всего краткие. Загробный голос звучал слабо, как у совершенно обессилевшего человека. Казалось, протянутая рука раввина вытягивает из горла призрака слова. Наконец тот произнес последнюю фразу, и по тому, как мягко и сочувственно она прозвучала, Альдо понял: это было утешение и вместе с тем просьба. Медленно, очень медленно Иегуда Лива опустил руку. И пока она опускалась, призрак растворялся в стене...

Теперь были слышны лишь удаляющиеся раскаты грома. Великий раввин застыл в неподвижности. Скрестив руки на груди, он продолжал молиться, и Морозини, в своем углу, беззвучно прочитал «De profundis». Наконец, все еще не двигаясь с места, чародей сделал легкое движение рукой, словно приказывая свечам погаснуть. Наклонившись, собрал их и повернулся к окаменевшему в ожидании венецианцу. Лицо раввина было смертельно бледным и выражало беспредельную усталость, но вся его фигура «словно светилась торжеством победы.

– Пойдем! – только и сказал он. – Больше нам здесь нечего делать...

Вмолчании великий раввин и его гость покинули дворец, но вместо того, чтобы вернуться к валу и садам, вышли из средневекового крыла дворца на площадь, разделявшую апсиду собора и монастырь святого Георгия, прошли по едва освещенной улице, носившей то же имя, потом углубились в узкие темные переулки, напоминавшие расщелины между суровыми стенами дворянских или монашеских жилищ. За весь путь Морозини не задал ни единого вопроса. Он еще не пришел в себя после того, чему стал свидетелем, он готов был поверить, что идущий впереди человек в длинном черном одеянии» при помощи какого-то волшебства перенес его во времена Рудольфа, и ждал, что из окружавшей их темноты появятся воины с алебардами, грозные ландскнехты, слуги, несущие дары или, может быть, сопровождающие некоего посла.

Альдо очнулся от своих грез лишь тогда, когда великий раввин распахнул перед ним дверь низенького домика, выкрашенного в светло-зеленый цвет, совсем крохотного домика, ничем не отличавшегося от своих разноцветных соседей. Теперь князь вспомнил, что видел эти строения днем, и понял: его привели на Золотую улочку, где жили те, кто пытался делать золото. Встроенная в крепостные укрепления, возвышавшиеся над одинаковыми крышами, она была предназначена Рудольфом II для того, чтобы – как гласило предание – дать приют алхимикам, которых содержал император...

– Входи! – пригласил Лива. – Этот дом принадлежит мне. Нас никто здесь не потревожит, мы сможем поговорить...Обоим пришлось согнуться, чтобы войти внутрь. Вокруг пустого очага теснились стол, буфет, на котором стоял подсвечник с Двумя свечами, два стула, напольные часы и узкая лестница, ведущая на второй, с еще более низким потолком, этаж. Морозини сел на предложенный ему стул, а хозяин дома тем временем достал из буфета склянку с вином, наполнил чарку и протянул гостю:

– Пей! Тебе это не помешает. Ты очень бледен.

– Ничего удивительного. Нельзя не волноваться, когда перед тобой открывается окно в неведомое... в потусторонний мир.

– Не думай, будто я часто проделываю подобные опыты, но ради сынов Израиля рубин надо отыскать, и другого способа не существует. Полагаю, тебе известно, кого я только что расспрашивал?

– Я уже видел его портреты: это был... Рудольф II?

– Это действительно он. И ты был прав, когда решил, что этот камень, наиболее зловещий из всех, никогда не покидал Богемии.