Чтение онлайн

Хотя в росте (и это была глубокая личная трагедия) Серега отставал, физически он был сильный, и внутренние органы у него работали как часы.

Мудъюгин вел как раз на футбол старшую группу, а учителя расходились с педагогического своего совета.

Молодая, застенчивая еще Кира Анатольевна, краснея от чувства вины, окликнула его.

– Ах, – со вздохом сказала она, и мелодичный тихий ее голос дрогнул. – Наломала я, кажется, дров, Федор Кузьмич...

Она увидела в холле идущего в гуще с другими Серегу и догадалась, что это он.

О том, что Ироидушка так сразу отправит телеграмму, ей было совершенно невдомек.

Поручив «на десять минут» группу капитанам команд, Мудъюгин вошел в кабинет главного и стал ждать, когда его покинет супруга Виталия Федосеевича, она же старшая санаторская медсестра.

Дождавшись, он толкнул небольшую речь.

Сказал, что Густов, Серега, чернобыльский ребенок, апокалиптическое дитё, что он... – он тут сбился, – больной? умственно отсталый? дефективный?

Все это было не то. Живой, страстный и всеми, кто его знал, узнаваемый, Серега был отдельный, был сам по себе и весь, исчерпывающе не мог, как любой человек-личность, быть наколот на какую-нибудь называльную «научную» булавку.

Сказал, что «эротический порыв» был спровоцирован товарищами по палате, что началась третья неделя, что в деревне не пишут любовных писем и откуда он знал.

Что это не грязь, не похабщина и не непотребство, а восторг, неопытность и косноязычие чистоты.

– Да что это за такое, мын? – поднял «зеницы агнца стригомого» Виталий Федосеевич. – Ты об чем гуторишь-то, голубь-соколок?

Все словно закруживало и закручивало, уводя от цели. Все было как нарочно!

Когда Виталий Федосеевич были еще не Виталий Федосеевич, не главный врач детского ревмато-кардиологического санатория, а были Виталька. то бишь малы, сопливы и не понарошку, а по-настоящему простодушны, их юная годами, но остроумная учительница, уморившись от плохой дисциплины в классе, применила к нему педагогический прием.

«Виталий, – брякнула она наобум, – ты чего пёрушки воруешь? Чего парты пачкаешь-расходуешь? Ведь ты хороший, добрый мальчонка-ученик!

И почти что нечаянно попала– закодировала «мальчонку» на жизнь.

Сырым горячим яйцом лопнуло и растеклося в груди у поверившего Витали дотоле неведомое еще наслажденье от высшей похвалы.

Он и направление взял в сельсовете не в сельхоз-навоз, как прочие деревенские, а в «медицину», и не на лечебный факультет, а, чтоб добрым так добрым, на педиатрический... Ну а там-то, дальше, полегоньку да потихоньку, оно и выраженье в лице присочинилось: кротость с грустинкою.

В главврачах же, в единоначальниках, и пововсе легко сделалось творить одно добро, никто не возражал.

Одна была досада-беда. Бывшая и, так сказать, первая, старшая супруга, институтская, от брака с которой подросла уж взрослая дочь, раз в неделю звонила для своего удовольствия в санаторий и, если трубку брал не он, тонким и тверденьким, как шило, голосом просила пригласить к аппарату этого., то «козла», – говорила она, – то «гада», то «трясучего потроха», а то почему-то «пробирку с холодцом».

Это уподобление шефа пробирке Мудъюгин отчего-то и вспомнил, заключив речь.

– Ты че болташь-то? – маскируя невежество и деревенскость еще пущей деревенскостью, спустил его на землю Брюхасик. – Кака-така «наша ответственность»?! Это мы ништ с тобою взрывали туё станцию? Умом-то думашь, че болботашь?!

«А пожалуй что и не думаю! – внезапным порывом сообразил Мудъюгин. – По кругу хожу... Избегаю думать-то, трусю... Трушу, вернее сказать... Берегусь от истраты...»

Здание санатория было конфисковано у городского коммунистического бомонда в канувшей уже в лету битве.

На стене, спиной к которой восседал за широчайшим столом с телефонами Виталий Федосеевич, из осколочков кирпича был выложен и трофеем унаследован от прежних хозяев стилизованный портрет бывшего вождя, по-прежнему, вопреки случившимся переменам, выражавший собой решительность и отвагу.

Когда-то тут замышлялась «загородная гостиница» для высоких ответственных гостей, а также для личного расслабляющего отдыха местных партийных работников от уморительного напряжения их труда.

В подвале с той поры сбереглась финская баня, веерные лестницы на второй этаж были мраморные и покрыты коврами...

Во внутреннем холле, где детей выстраивали на линейку и музыкальные занятия, у стены помещался огромный аквариум с роскошными скаляриями.

Так-то просто напрямую, с кондачка забрать новым у старых было неудобно, опять как бы экспроприация экспроприаторов, но кто-то хитрый смекнул по обыкновению: «Все лучшее – детям!», – ну а сэкспроприировать в очередной раз у экспроприаторов, пусть хоть бы и не для себя, по-любому было хорошо и приятно.

– Не накажи одного, – выговорил, водя глазами, Брюхасик, – другие знашь че исделают? Содом!

Взять бы да и сказать Мудъюгину, что дедушка у Сереги или, лучше, бабушка, действующий и уважаемый в своих кругах депутат райсовета, к примеру, что кабы-де не быть жалобе неровен час. и, чрез некоторое время, был уверен Мудъюгин, воспоследует случайно вроде уточняющий вопросец, наступит сокрытое «раздумие», а там, глядишь, пригодится и припомнится пресловутая оттренированная до художественности «доброта».

Ибо более старшей жены страшился Виталий Федосеич нелюбви к себе облздравского начальства, имевшего власть заменить его в должности на кого угодно другого.

Однако не подозревавший о телеграмме Мудъюгин схитрил иначе.

– А давайте, – предложил он, – я накажу его! Дисквалифицирую на пару игр за, – он чуть-чуть усмехнулся, – нарушение спортивного режима! Очень подействует, уверяю вас!

Пробегая зреньем некую деловую бумагу, накручивая телефонный диск и, как Цезарь, вполуха «вежливо» слушая надоевшего ординатора, Виталий Федосеевич хмурил вдобавок имеющийся лоб и формально кивал. Да-да... Конечно-конечно... Пожалуйста-пожалуйста...

– И, – поднимая просиявшее лицо, похожее на мордочку болонки и золотой рыбки, обнадежился моментально Серега, – тогда я вырасту?!