Чтение онлайн

«В мировой литературе все более настойчиво подчеркивается мысль о воздействии утопии на ход истории…» [26] .

Взять, скажем, советскую научную фантастику конца пятидесятых — первой половины шестидесятых годов прошлого века.

Именно в созданной ею атмосфере выросло увлеченное и относительно бескорыстное поколение, а то и два, усилиями которых наша страна, не имея, надо честно сказать, ни малейших к тому финансовых и технологических предпосылок, в течение по меньшей мере четверти века была одним из лидеров мирового научно-технического прогресса. Да, пожалуй, и до сих пор сохраняет хоть какую-то дееспособность только благодаря тогдашнему наследию и последним из тех, кто заразился системой ценностей тогдашней НФ.

Но жизнь не стоит на месте, эпоха сменилась, сменились и поля для самоутвердительных соревнований. Один за другим авторы начали наперебой гнать антитоталитарную пургу, сводившуюся, в общем, к нехитрой позиции. Я белый, пушистый и несчастный, все мои недостатки обусловлены лишь гадким окружением, ведь кругом меня одно сплошное быдло, вертухаи, насильники, гнусный и жуткий аппарат тотального подавления, БЕСПРОСВЕТНО МЕРЗОСТНОЕ БЕССМЫСЛЕННОЕ ГОСУДАРСТВО, и только из-за этого мне нет ходу в жизни, и как же я все это ненавижу.

Основным полем внутрилитературной конкуренции стало как можно более отвратительное описание мира и как можно более душераздирающее описание талантливого одинокого страдальца (непонятно, правда, в какой области он талантлив — просто если он не принимает общих ценностей, то тем самым уже и светоч). Те, кто хотел и пытался писать иное, сразу оказывались изгоями в своей среде, сразу проигрывали конкурентную борьбу внутри своих референтных групп тем, кто вел соревнование за престиж и демонстрацию своего таланта в рамках востребованного, то есть вульгарно антитоталитарного кода. С той или иной степенью одаренности в течение буквально нескольких лет все, кроме «продавшихся режиму», принялись писать одно и то же: я, конечно, конфетка из дерьма, но вокруг меня-то вообще одно дерьмо!

О том, что надо делать добро из зла, никто уж и не вспоминал.

Свобода, в том числе и художественная, была воспринята как невозбранная возможность даже из добра делать зло. Даже то, что не прикидывалось добром, но и впрямь было им, попало под огонь — и, боюсь, по элементарным законам психологии под наиболее плотный. Найденное и отвоеванное кровью великих правдолюбцев вроде Солженицына, и впрямь мечтавших об очищении, широко распахнулось новое конкурентное поле. Оно называлось «взглянуть наконец правде в глаза», «не строить иллюзий», «развенчать вредные мифы» и даже «призвать к ответу». И туда гурьбой устремились утесненные прежними моральными ограничениями мелкотравчатые, но бойкие творцы. Это был самый короткий путь обострить борьбу за самоутверждение, и каждый надеялся, что там, где никого пока почти что и нет, уж он-то, с его-то никому еще неведомой, только внутренне ощущаемой и рвущейся на волю свободой, успеет выиграть в этот бобслей золото. Борьба за успех свелась к борьбе за высокопарную омерзительность продукта.

Стоит лишь вспомнить, как в 90-ом году журнал «Знамя», один из главных печатных органов перестройки, клеймил Стругацких за пропаганду коммунизма — ссылаясь на те же самые произведения, по которым каких-то десять-пятнадцать лет назад братьев таскали на съезжую за антисоветизм. А гениальных веселых магов из «Понедельника» ставил к позорному столбу за бедность их духовной жизни — в театры, мол, не ходят, только, понимаешь ли, работают…

Ну, конечно, как же Кристобалю Хозевичу духовно обогащаться без «Детей Борменталя», а Федору Симеоновичу — без «Монологов вагины»? Или что там выполняло роль этих великих творений в 90-ом? Наверное, уже никто не вспомнит…

Открылась бездна тлей полна.

Результат не заставил себя ждать. Ответственность была переложена с МЕНЯ на МОЕ ОКРУЖЕНИЕ. Неспособность к созиданию оказалась результатом не моей неспособности, неграмотности, лени, но мерзостных свойств подавляющего все мои способности общества.

Это было черт знает как удобно для всех неспособных.

Но отметиться-то в жизни хочется более всего именно ни на что не способным. Если я не совершаю открытий, не строю заводы, не защищаю Родину от врагов, не ловлю убийц и насильников, то как стать заметным?

Да элементарно. Надо всего лишь погромче ругать режим и его рабов. Причем рабом режима можно назначить любого, кто ругает его менее шумно, чем я.

И все пошли против всех.

В свое время Христос учил: где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них [27] . Ныне можно сказать: где двое или трое собраны во имя Свое, там Раздор посреди них. А как иначе, если властители дум десятилетиями нам вдалбливали, что любой, кто ориентирован на незамысловатые общепринятые ценности и даже просто самые обыденные правила общежития, есть тупое пушечное мясо и безмозглая опора кровавого режима?

«Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек». Помните? Так что это не только российская болезнь. Но у нас занесенные с Запада поветрия, как всегда, протекают особенно воспаленно. Боюсь, при всей сложности процесса, обычно называемого «догоняющим развитием», тут тоже причина простенько психологическая: ну невозможно же в течение веков видеть впереди одну и ту же спину! То поближе, то подальше, но как ни надсаживаешься, как ни топочешь с припрыгом — все равно одно и то же дупло перед носом маячит и потно смердит. И поэтому время от времени возникают судороги: в Европах еще только говорят, а мы уже сделаем! Там еще только придумали социализм, а мы его такой построим, что западники наконец нам позавидуют! Такой свободный рынок у себя учиним, что никакой Европе не снился! И так далее…

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать Александра Самойловича Ахиезера. Вот как он, скажем, описывал тоталитарный кошмар при ранних большевиках: «Сложилась особая этика беспрекословного подчинения указаниям партии и самоотверженной работы чуть ли не 24 часа в сутки во имя общего блага. …Крепостничество охватило все общество» [28] . Невозможно понять подобные утверждения иначе, как в том смысле, что пусть хоть голод вокруг, хоть бандитская пальба из каждой подворотни, а свободные, раскрепощенные люди на распоряжения начальства просто чихают, и ради постылого общего блага вообще ничего не делают, либо, если и шевельнут пальчиком, так не долее получаса в сутки; остальное время — только на себя, любимого. А, главное — СВОБОДНОГО.

И ведь это даже не беллетристика. Большая наука! Но тем не менее, как говорится, Фрейд не дремлет.

Что уж говорить о художественной литературе!

Разумеется, не ею эти настроения были порождены. Но литература могуче способствовала их оправданию и расширенному воспроизводству, массовому укоренению, дальнейшей традиционализации. Из того, чего принято было стыдиться, она сделала их тем, чем надлежит гордиться. Словно старую, проверенную удавку она вытянула их из прошлого и с плотоядным хеканьем накинула на будущее.